Барбара Вайн - Правила крови

Это последняя официальная возможность для обсуждения законопроекта. Затем он лишь вернется к нам с поправками Палаты общин, но никто не предполагает серьезных попыток отклонить билль. Леди Джей явно ведет себя как при расставании, заявив наследственным лордам, что пришла пора «поблагодарить вас и попрощаться».

Барри Дреднот не терял времени. Женщина, с которой он живет, сегодня вечером позвонила Джуд и предложила на выбор столько дат для ужина, что моя жена не смогла выпутаться и назвала следующую субботу.

— Смирись, — советует она мне по телефону, когда я звоню ей из Парламента.

— Мне казалось, ты против, — замечаю я.

Я никогда не причислял Джуд к той категории людей, жизнь которых напоминает качели, со взлетами и падениями, но теперь она явно на подъеме, смеется без причины, радостно вскрикивает и поет в д у ше. Сообщив, что она передумала и хочет пойти, и что это будет весело, Джуд хихикает и прибавляет, что на самом деле ей все равно, ей и так хорошо, и она согласна на любой вариант.

— Значит, я звоню Рим и говорю, что мы не сможем прийти?

— Рим?

— Так ее зовут. Я знаю, похоже на столицу Италии, название духов и все такое… Так что же?

Я не уверен в своей способности противостоять такому энтузиазму, и отвечаю, что раз она согласна, то мы идем, и вешаю трубку, чувствуя себя злобным старым ворчуном. Естественно, я забыл спросить, получила ли она на работе факс от Джона Корри, хотя, наверное, еще рановато. Я возвращаюсь в зал заседаний, где сегодня рассматриваются поправки о составе Палаты лордов в промежуточный период. Уже половина шестого.

Это пустая трата времени, намеренная попытка задержать прохождение законопроекта. Пожизненный пэр из числа лейбористов, лорд Пестон, вызывает ярость оппозиции, сравнив то, что у нас происходит, с дискуссионным клубом, «который любят шестиклассники». Он убежден, что парламент должен быть избираемым, и говорит, что не будет выдвигать свою кандидатуру и вместо того, чтобы «цепляться за мебель», с готовностью уйдет, если возникнет такая необходимость. Большинство наследственных пэров совсем не хотят уходить, в том числе лорд Феррерс, теперь очень похожий на командующего армией генерала, которым он никогда не был. Если Веллингтон выглядел так же внушительно, то не стоит удивляться, что он выиграл битву при Ватерлоо. Поправка лорда Феррерса состоит в том, чтобы пожизненные пэры избирались своими коллегами, пожизненными пэрами, и этот демократический процесс обеспечит всем легитимность. Он ставит поправку на голосование.

— Я просто хочу посмотреть, как все достопочтенные лорды со скамей напротив потащатся через холл для голосования, чтобы не быть избранными.

И мы тащимся — чудесное старинное слово, которое обычно употреблял мой дед Александр, — через холл для голосующих «против», пожизненные и наследственные пэры, и отклоняем поправку, потратив впустую еще три часа. Я не возвращаюсь в зал, а покидаю парламент, дав себе слово вернуться позже и проголосовать за законопроект. Метро — теперь я отказываю себе в такой роскоши, как такси, — уносит меня от Палаты лордов и мыслей о ней, и я переключаюсь на Джона Корри. Если ответ от него окажется таким интересным, как я ожидаю, почему бы не слетать в Филадельфию и не поговорить с ним лично? Все равно я собирался разобраться в теориях Генри, связанных с болезнями крови. Невозможно составить его жизнеописание, не рассказав об открытиях, например, в области гемофилии. Понимаю ли я на данном этапе, как наследуется гемофилия? Другими словами, как работает набор генов? Джон Корри должен знать. Даже если эти заболевания не являются его специальностью, а скорее всего так и есть, он все-таки врач и получил научную степень за исследования, связанные с генами. Совершенно очевидно, что Корри сможет объяснить все это мне гораздо лучше, чем любая книга. Вероятно, мне удастся найти дешевые билеты, туристический пакет, включающий две ночи в нью-йоркском отеле. А там я могу — как однажды уже делал, будучи студентом, — сесть на поезд «Метролайнер», который доставит меня в Город братской любви.

Я добираюсь до дома за рекордно короткое время. Джуд говорит, что если я намерен вернуться в Парламент, то она поедет со мной, сядет на свое место под барьером и будет смотреть, как я себя упраздняю. Она все еще очень возбуждена и, как это всегда бывает в таких случаях, теряет аппетит. Щеки ее разрумянились, глаза сияют. Пока я ужинаю, Джуд сообщает мне, что перезвонила Рим и сказала, что мы с удовольствием придем к ним в субботу вечером. За ужином больше никого не будет, только мы вчетвером. Я не знаю, радоваться ли этому, предполагая, что друзья у Дреднота должны быть ужасными, или печалиться, поскольку некому будет оживить разговоры (можно не сомневаться, что о деньгах, Интернете и шопинге) за столом. Джуд не хочет менять тему; теперь ее желание попасть в Эйнсуорт-Хаус не менее сильное, чем испуг сразу после того, как я передал приглашение Дреднота. Она полагает, что это будет «настоящее откровение», но я, дождавшись паузы, вставляю свой вопрос, не пришел ли мне факс из Америки. Не пришел. Еще рано, говорит Джуд, не следует ждать ответа раньше конца недели.

Я спрашиваю, не возражает ли она, если я один слетаю в Нью-Йорк, и, зная благородное сердце своей жены, ожидаю безусловного: «Конечно, ты должен поехать, дорогой». Но слышу в ответ нечто уклончивое, если не сказать загадочное.

— Ты имеешь в виду встретиться с этим Корри? Если , конечно, он ответит. Но к тому времени ты сам можешь не захотеть.

— Ты о чем?

— Просто думаю, что ты можешь не захотеть, — говорит Джуд и идет к телефону, чтобы вызвать такси. Ехать в метро «в такое время» она решительно отказывается.

Джуд самая красивая из жен пэров в Парламенте. Полагаю, это мое личное мнение, однако другие подтверждают его, а престарелый наследственный пэр из числа тори высказал предположение, что на конкурсе красоты среди пэресс она, вне всякого сомнения, одержала бы победу. Я не осмелился передать этот разговор Джуд. Она бы пришла в ярость от попрания ее феминистских принципов. Мы расстаемся в прихожей Палаты лордов, и когда я занимаю свое место на скамье, то вижу ее всего в нескольких футах от себя. Многие старики поворачивают головы и вытягивают свои морщинистые шеи, чтобы посмотреть на нее, в синем платье и жемчугах.

Зал набит до отказа. Все, кто был в барах и столовых, переместились сюда. Новый лорд Брюэр — вид у него растерянный — сидит на скамьях оппозиции, надеясь, что кто-нибудь подскажет ему, что нужно делать. Последние несколько поправок отвергаются, и затем приходит время для комплиментов и покаянных речей. Лорд Лонгфорд — ему почти девяносто четыре, он заседал в Палате пятьдесят четыре года — говорит, что в культуре этого места есть некий дух — интеллектуальный, моральный и религиозный, — на который откликаются люди. Сам он будет голосовать за принятие законопроекта, поскольку разделяет мнение о необходимости реформы, и не будет пытаться затормозить ее. У лорда Лонгфорда благородное лицо и аристократическая речь, однако он здесь не самый старый пэр. Среди мер по реформированию, которые предлагаются готовящимся докладом Вейкхема, вероятно, будет ограничение возраста для членов Палаты, причем, скорее всего, это будет семьдесят пять, а не девяносто пять. По мере того как предлагаются и отвергаются новые поправки в законопроект, я чувствую, что дело движется к развязке. Это не просто последние дни, а последние часы. После шести сотен лет те, кто до 1958 года составлял Верхнюю палату парламента, будут изгнаны людьми, пришедшими сюда сорок лет назад. Через час или около того законопроект будет передан в Палату общин и вернется к нам только для утверждения принятых ею поправок, вероятно, неприемлемых для твердолобых консерваторов. Но фактически дело сделано.