Барбара Вайн - Правила крови

Вероника живет не в красивом георгианском особнячке с террасой, которых тут немало, а в «городском доме» постройки 70-х годов XX века, с венецианскими окнами и встроенным гаражом. Она явно ждала меня, высматривала или прислушивалась, поскольку открывает дверь очень быстро, как будто заранее к ней подошла. Вид у нее чрезвычайно ухоженный. Волосы недавно покрашены, на ногтях свежий лак, а одета она, как мне кажется, по последней моде для женщин лет на сорок моложе ее — в объемную юбку и джемпер с бахромой. Я опишу ее наряд Джуд, чтобы та подтвердила мою догадку. Насчет роскошного чаепития Дэвид оказался абсолютно прав. Вероника приготовила сэндвичи с копченым лососем, ячменные лепешки с джемом и кремом, оладьи, морковный пирог и песочное печенье. Ужинать теперь не придется — я рассчитывал поесть в поезде на обратном пути.

Пока мы едим, она рассказывает историю семьи — вероятно, смягченный, разбавленный и очищенный ее вариант, поскольку все люди, независимо от возраста, просто не могут быть такими добродетельными, консервативными и скучными, какими Вероника рисует Нантеров и Киркфордов. Генри она не знала, о чем уже говорила раньше. Бабушка Эдит, насколько она помнит, была снисходительна к шалостям детей, но не играла с ними и вообще не уделяла им много времени. У Эдит были другие занятия — что Вероника очень хорошо понимает — фотография, живопись, и она уверена, что бабушка «была исключительно счастлива». Что касается внешности, то, как выразилась Вероника, «в те времена женщины выглядели на свой возраст». Бабушка никогда не выходила из дома без шляпки. Ее густые белокурые волосы поседели и поредели, и она собирала их в пучок на затылке. Эдит регулярно посещала церковь, и Вероника помнит, как в особняк на Альма-сквер на чай приходил викарий.

Я перебиваю ее и спрашиваю об обручальном кольце, ожидая, что она не помнит, — дети никогда не замечают подобных вещей. Но Вероника помнит. Нет, бабушка не носила никаких колец, кроме простого обручального. Естественно, это может означать лишь то, что Эдит не любила кольца. Многим женщинам они мешают. С другой стороны, она могла возмущаться тем, что Генри подарил ей кольцо, которое купил сестре, и после смерти мужа Эдит сразу же избавилась от украшения.

Мать Вероники и ее тетя Мэри были очень красивыми и, вне всякого сомнения, именно поэтому смогли найти себе мужей в эпоху недостатка мужчин. Похоже, она забыла — намеренно? — что ее мать вышла замуж за восемь лет до начала Первой мировой войны. Детство Вероники было сплошной идиллией, а ее отец Джеймс Киркфорд — святой; он никогда не жаловался, хотя очень страдал из-за артрита и укороченной ноги. Она рассказывает так, словно была единственным ребенком в семье. Приходится ждать, пока она закончит, а когда мы допиваем чай и я уже собираюсь упомянуть о Джоне Корри, Вероника предлагает «осмотреть» дом и сад. У меня нет никакого желания, но я любезно соглашаюсь.

Порядок в доме просто угнетает, хотя тут больше буфетов и сундуков, чем обычно, и я предполагаю, что в них хранятся все письма и фотографии, а также, по всей видимости, школьные сочинения Дэвида. Мы поднимаемся по двум лестничным пролетам и заглядываем в спальню и ванную, а затем — в еще одну спальню, уже приготовленную для Галахада, довольно уродливую, с парусниками на стенах и рыбками на занавесках. Неужели Вероника мечтает, чтобы он стал моряком? Самодовольным тоном она выражает уверенность, что внук будет часто приезжает к бабушке — разумеется, один. Возможно, это естественно, а может, что-то вроде суеверия — она рассуждает так, словно ей шестьдесят, а не восемьдесят с лишним. Сад тоже аккуратный до отвращения: все подстрижено и скошено, а у кустов, уже совсем больших, сохранились таблички с названиями. Как я думаю, тут хватит места для качелей или для — как они там называются — конструкций для лазанья? Вероника начинает мне казаться жалкой, чего я раньше не замечал.

Мы возвращаемся в дом, и у меня сразу же возникает ощущение, что хозяйка ждет моего ухода. По крайней мере, в ближайшие десять минут. А что еще ему остается? Он выпил свой чай, поел, осмотрел дом, услышал историю семьи. Улыбка Вероники становится натянутой. Хочу ли я взглянуть на письма, которые Дэвид присылал ей из пансиона? А на его первые «сочинения»? На фотографии Дэвида вместе с ней и мужем? В другой раз, отвечаю я. Нетерпение Вероники становится заметным — наверное, через полчаса начинается ее любимый сериал. Я выпрямляюсь, смотрю прямо ей в лицо, но не испытующе, и спрашиваю, знает ли она, кто такой Джон Корри.

Вероника относится к тем людям, которые краснеют, когда их застают врасплох, и я вижу румянец на ее щеках.

— Полагаю, мой племянник. А что?

— Мне нужно поговорить об этом, Вероника. Простите, если для вас это болезненная тема… — Румянец бледнеет, и она не скрывает недовольства, но я настроен решительно. — Вы знаете о смерти сестры?

— Слышала, — говорит она, но не уточняет, от кого. От Стивена Корри, неверного жениха? — Я не собираюсь упоминать его имя.

— Ее сын Джон — ученый. Занимается генной терапией… — Вот, теперь. — Гемофилией.

Вероника снова краснеет. Она сидит очень прямо, сомкнув колени. Ее душевную боль выдает только дыхание, то убыстряющееся, то замедляющееся.

— Он сам гемофилик.

— Нет!

Звук ее голоса быстрый и резкий, словно выстрел.

— Боюсь, это правда.

Странные происходят вещи. Я пытаюсь угадать, о чем она думает, какие перебирает варианты. Если Вероника действительно не понимает, если это для нее новость, то она спросит, что такое гемофилия. Скажет, что это какая-то болезнь крови, но ей не приходилось встречать никого… Но Вероника молчит, и я теряюсь в догадках.

— Откуда у него болезнь? — наконец, спрашивает она.

Я не хочу рассказывать ей о теории Джона. В этом случае обсуждение закончится. Поэтому я не упоминаю о мутации, а говорю, что Джон точно не знает, но, по всей видимости, от матери. Судя по ее лицу, Вероника знает больше, чем рассказала мне. Вот она, семейная тайна, скрываемая по бог весть какой причине, но известная многим, хотя и не всем женщинам семьи. Хозяйка может вышвырнуть меня вон или по меньшей мере попросить уйти, но я все же рискую задать этот вопрос.

— От чего умер ваш брат Кеннет, Вероника?

Она молчит. Смотрит уже не на меня, а опустила взгляд на свои колени. Потом удивляет меня вопросом:

— Не хотите выпить? Херес, джин или еще что-нибудь? Я бы не отказалась. В конце концов, солнце уже опустилось за нок-рею, как говаривал мой муж.

На часах только половина шестого. Похоже, в Челтенхеме солнце довольно рано опускается за нок-рею. Я соглашаюсь на херес, надеясь, что вино не такое, как у Вайолет Фарроу, и вскоре получаю большой бокал сладкого напитка — вне всякого сомнения, чтобы Вероника тоже могла налить себе порцию побольше.