Барбара Вайн - Правила крови

— Это войдет в вашу книгу?

— Не знаю. Возможно. А это имеет значение?

— Что вы хотите сказать?

— Имеет ли это значение сейчас, когда многие родственники уже умерли?

— Полагаю, — неохотно произносит она, — для меня станет облегчением все рассказать. Боюсь, вы не представляете, но я ни с кем , совсем ни с кем не могла об этом поговорить. Дэвиду было бы неинтересно. — Она прибегает к еще одной морской метафоре: — Но трап уже поднят, и я с этим смирилась. Полагаю, его можно понять. Он знал бы, что Галахаду ничего не угрожает. Господи, я чувствую себя такой дурой , когда вынуждена произносить это нелепое имя…

Вероника тянет время, хотя понимает, что смысла в этом уже нет. Теперь она говорит тонким голосом, как тот счастливый ребенок, каким она когда-то была.

— Что вы хотите знать?

Я неуверенно пытаюсь подстроиться под ее тон.

— Я спрашивал… ну, о вашем брате.

— Ему было всего два года, когда он умер. Я его не помню. Знаю только, что у меня был брат. — У нее почему-то виноватый вид. — Кеннет умер от дифтерии, но болел всю жизнь. Однажды он упал, и из разбитых коленок у него два дня текла кровь. Потом кровь остановилась, но суставы внутри были повреждены. Врачи говорили, у него артропатия.

— Откуда вы знаете, если даже не помните его?

— Мне рассказала мать. Но только после того, как я собралась замуж.

Вероника поднимает голову и смотрит на меня. За десять минут она постарела, превратившись в настоящую старуху.

— Мы были помолвлены с отцом этого Джона. Вы знали? — Я киваю. — Полагаю, Джорджина не постеснялась об этом рассказать. Он бросил меня ради моей сестры. Когда я в первый раз обручилась, мать рассказала мне о гемофилии в нашем роду. Мужчины болеют, женщины переносят — так она выразилась. Если я выйду замуж, у меня может родиться больной гемофилией сын, как Кеннет, и, по словам матери, она собиралась сказать Стивену. Знай я, какие страдания ей пришлось вынести с Кеннетом, то никогда бы не захотела замуж… Это был сокрушительный удар. Представьте молодую девушку, счастливую и беззаботную. Я служила в женской вспомогательной службе ВВС, и мне это очень нравилось. Я была влюблена в Стивена.

Теперь Веронику не остановить. Ей хочется все рассказать, освободиться от своей тайны.

— Представьте, что вам говорят такое. Я возненавидела мать. Заставила ее пообещать, что та ничего не скажет Стивену, и она согласилась, но при условии, что я расскажу ему сама. Я этого не сделала. Не представилось случая. Сестра увела его у меня. Не знаю, как это у нее вышло, но подозреваю колдовство. Нет, не смотрите на меня так — у нее были странные взгляды, она считала, что нашей жизнью управляют звезды, верила в гороскопы и всякое такое. Забавно, правда? Мне только что пришло в голову, что самое подходящее слово тут — ирония. Может, если бы он женился на мне, все его дети были бы здоровы. Во всяком случае, Дэвид абсолютно здоров. Но Стивен женился на моей сестре, и Господь наказал его. Наказал их обоих. Ванесса не знала — мать не сказала ей, не успела. Сколько лет этому Джону?

— Думаю, за пятьдесят.

— Почему он еще жив?

Вопрос звучит довольно грубо.

— В настоящее время научились помогать гемофиликам, — я не даю себя сбить. — Значит, именно это имело в виду ваша кузина Патрисия, когда поздравляла вас с тем, что Дэвид в порядке? Речь шла вовсе не о синдроме Дауна, а о гемофилии?

Она кивает и довольно резко говорит:

— Я не носитель.

Тот факт, что один ее сын не имеет дефектного гена, еще ничего не доказывает. Но я не говорю этого вслух.

— Но вы не исключали такую возможность. Поэтому вы так долго ждали, прежде чем завести ребенка? — Я понимаю, что переборщил. — Прошу прощения, я не хотел показаться дерзким.

— Немного поздновато, правда? — Вероника фыркает. — Мать напугала меня. Она умерла через год после моей свадьбы. Я не опечалилась. Подумала только, что теперь она никому не расскажет.

— О чем? Что в семье были больные гемофилией?

Вероника пожимает плечами. Да или нет?

— Я хотела ребенка. Собственно, почему бы и нет? Это мое право. Когда я выходила замуж за отца Дэвида, то есть Роджера, то сказала матери, что сообщила жениху. Я сама все рассказала, и поднимать эту тему больше нет нужды. И мы договорились не иметь детей, хотя на самом деле ни о чем мы не договаривались. Я ничего ему не сказала, не осмелилась. Потом мать умерла, и я почувствовала себя свободной. Но я хотела ребенка. — Вероника наклоняется ко мне. — Моя бабушка родила четырех девочек, прежде чем появился мальчик, у матери было две дочери и сын, а у тети Мэри — две дочери. А если пол ребенка определяет мужчина, то и тут все в порядке, потому что у Роджера были четыре сестры. Я думала, у меня будет девочка.

— Но девочка может стать носителем болезни, — вставляю я.

— Но это была бы ее проблема, не так ли? Не моя.

От ее бессердечия пробирает дрожь. Я представляю себя на месте Джорджи, и мне становится неуютно.

— Это потребовало много времени. Я имею в виду, зачать ребенка. Я уже почти отчаялась, когда обнаружила, что беременна. — Во взгляде Вероники вызов и торжество. — Я не волновалась. Чувствовала, что я не носитель. Родился Дэвид, чудесный, красивый и абсолютно здоровый мальчик. Патрисия написала мне то глупое письмо. Я даже не представляю, откуда она узнала, что у меня сын, не говоря уже о том, что ребенок здоров. Наверное, от своей сестры Дианы. Тогда мы с Дианой дружили — то есть, пока она меня не предала. Еще одна из длинной череды вероломных женщин.

Я не знаю, что такого сделала Диана, и не хочу знать.

— Откуда взялась эта гемофилия?

— Не спрашивайте меня. Я не врач. — Мой ответ уклончив.

— Я много читала о королеве Виктории, о царевиче и других членах королевской семьи, у которых была гемофилия. Откуда появилась эта болезнь? Предки королевы Виктории были здоровы, и началось все с нее. А у нас — с моей матери.

Полагая — ошибочно, — что новости о достижениях современной медицины обрадуют Веронику, я рассказываю о том, что понял об исследованиях доктора Корри, о том, что теперь носителей заболевания можно выявлять, о тестировании эмбрионов в утробе матери на наличие гена гемофилии. Это значит, что в течение двух поколений гемофилия может быть уничтожена.

— Но мне-то уже все равно, правда?

— А детям и внукам ваших кузин — нет.

В ней вспыхивает интерес.

— Диана уже умерла, но у нее двое детей. Обе дочери. Вижу, вы уже знаете. — Вероника разочарована и хочет оставить за собой последнее слово. — Не помню, как их зовут, что-то типичное для того времени, когда они родились. Теперь им уже за тридцать.

— Они могут быть носителями болезни.

— Это невозможно, потому что они не потомки моей матери.