Современный румынский детектив

Сквозь толпу танцующих, закатив глаза и вытянув вперед руки, медленно прошествовала женщина, очевидно впавшая в глубокий транс. На лице ее читалось сильное раздражение, возможно, даже по поводу собственного существования. Танцующие расступались, освобождая ей дорогу. Странная женщина вышла в раскрытую дверь и исчезла в темноте. От нее веяло мертвенным холодом, как от покойника.

— Как это? — поинтересовался я у своей партнерши.

Она проявляла признаки усталости, давая понять, что мне следует взять ее на руки.

— Вряд ли ты сможешь с ней договориться. Она впала в это состояние после землетрясения и больше не занимается любовью: теряет сознание от страха, когда кто‑нибудь наваливается на нее.

С суровостью, достойной командира карательных отрядов, Амфитрион прошествовал сквозь толпу танцующих в соседнюю комнату и присоединился к группке, шумно разглагольствовавшей об искусстве. Я наблюдал за ним в зеркало, занимавшее целую стену. До нас долетали обрывки фраз. Так, отчаянно жестикулировавший мужчина заявил:

— Слишком много времени потрачено на познание прекрасного. Настало время сказать свое слово.

Тяжела жизнь художника! Тотчас же какая‑то женщина съязвила:

— Ах вот почему твои натурщицы с недавнего времени жалуются, что не видят от тебя ничего, кроме слов! Бедняжки, они‑то рассчитывали на познание…

Я склонился к уху своей партнерши по танцам, которая заснула на моей груди:

— Бармен что, действительно твой муж?

— А, хвастун!

— Он с такой настойчивостью подчеркивал это. Может, ты забыла?

— О чем?

— Что он твой муж.

— Я его совсем не знаю. Женщина должна по крайней мере переспать с мужчиной, прежде чем сможет утверждать, что знает его.

— Неужели ты поставила себе цель познать всю сильную половину человечества?

— Что это у тебя?

Ее рука скользнула по моей спине и нащупала пистолет. Я почти забыл о нем, настолько привык ощущать его на пояснице.

— Пистолет, — признался я.

— Для чего он тебе?

Казалось, она нимало не удивилась, что танцует с вооруженным мужчиной. Я посочувствовал милиции — тяжкая у них доля! Люди начали забывать о существовании антиобщественных элементов и утратили бдительность. Это и хорошо и плохо. Ибо скоро некому будет бить тревогу.

— Собираюсь кокнуть твоего мужа. Мне кажется, он стоит на пути нашего счастья.

— Опомнись! Мы уже целую вечность вместе! У нас дом в центре… А сколько мебели, — начала она кривляться, — и пуфик, и диван–кровать, и шифоньер…

Я вздрогнул — Паул Арион исчез за бархатной портьерой. Прежде чем задернуть ее за собой, он обвел взглядом комнату. У него был печальный вид.

— А не пропустить ли нам по рюмочке? — предложил я чертовке. — Корчмарь, то бишь твой муж, вероятно, беспокоится.

— Я несколько ночей не являюсь домой, но он отнесся к этому с пониманием. Думаю, он и сейчас будет вести себя достаточно деликатно.

Как нарочно, в баре опять было пусто.

— Хорошо повеселились? — поинтересовался алхимик. — Хочешь пожаловаться мне на него, киска?

— Ты знаешь, что пояс целомудрия мне тесноват, и этот господин, — она махнула рукой в мою сторону, — того же мнения.

— И вы хотели, чтобы я по доброй воле отпустил ее с вами?

— У него пистолет, — заложила она меня.

— Это не страшно. Только, упаси боже, не вздумай ее ранить, — заволновался он.

— Мы только друзья, — успокоил я его.

— По горло я сыт друзьями, что не познаются в беде. Да–да! Сыт по горло.

Его жена дремала, положив голову на стойку бара. Он ласково потрепал ее по волосам, и она благодарно улыбнулась.

— Хватит. Я удаляюсь. Мы хорошо повеселились. С меня довольно.

— Как, уже все? — она приоткрыла глаза.

— Все. Подурачились — и хватит. Сколько же можно потакать твоим капризам? Пошли домой.

Он стянул колпак, чтобы проветрись лысину, и, обогнув бар, подставил жене локоть. Она вцепилась в него, словно грешница в решетку исповедальни.

— Всего хорошего, приятель! Очень рад нашему знакомству. Мы пожали друг другу руки.

— Мое почтение, госпожа! — заорал я на ухо спящей красавице.

— Я не госпожа, — пробурчала она, — а мадама в отеле.

Она хотела еще что‑то добавить, но бывший бармен утащил ее.

Я с наслаждением закурил. Лег грудью на стойку, придвинул к себе телефон и просто так, ни на что не надеясь, набрал номер Серены. Хотел услышать ее голос, и больше ничего. Незнакомый мужчина на том конце провода несколько раз настойчиво поинтересовался, кто звонит. Я в замешательстве положил трубку на рычаг. Мою растерянность усугубило возвращение супругов, которые уже успели одеться, экс–жеребец в полной сбруе тоже увязался за ними.

— Приходи к нам завтра на обед, — пригласила меня чертовка.

Все трое улыбнулись мне — бармен протянул свою визитную карточку — и удалились. Прочитав его имя, я вспомнил, что много лет тому назад встречался с ним в институтских коридорах — он считался видным ученым. Говорили, что его жена одна из лучших виолончелисток мира.

Сидя на высоком табурете, я наблюдал за компанией. Большинство явно принадлежало к тому же кругу, что и владелец визитной карточки. Эти люди умели работать, но и знали, как повеселиться от души. Да, жизнь так просто сделать прекрасной!

Погасив сигарету, я с трудом пробрался между танцующими и, никем не замеченный, проскользнул за портьеру — зеленую, как знамя ислама. Очутившись перед массивной обитой дверью, я скромно постучал в нее, но мне не ответили. Тогда я надавил на бронзовую ручку, и дверь слегка подалась. Толкнув посильнее, я переступил порог комнаты.

Серебристый осколок падучей звезды, вставленный в подсвечник из морской раковины, таинственно мерцал в углу. Парчовые шторы чуть заметно колыхались. В открытое окно проникал чистый зимний воздух. Пол был покрыт оранжево–желтым ковром, напоминавшим проржавевшую от осенних слез поляну. В углу стоял клавесин, высохший от тоски по нежным пальчикам. В больших прозрачных чашах среди розовых лепестков плавали золотые рыбки.

Я подошел к окну, отогнул край шторы и вгляделся в ночную тьму. Ветер в саду пронзительно завывал. Рой белых мух облепил деревья.

Позади меня кто‑то зашуршал. Я не спеша обернулся — хозяин смотрел на меня из‑за спинки дивана осовелыми, мутными от бессонницы глазами.

Он опять улегся на диван и исчез из поля моего зрения. Обогнув огромное, заваленное бумагами бюро, я очутился прямо перед ним. Пододвинув к себе стул, уселся, опершись спиной о стену.

Паул Арион лежал, прикрывая ладонью глаза.

— У меня жутко болит голова, — пояснил он. — Надеюсь, что от холода мне станет легче. Хотите выпить?

— Нет, спасибо.

Признаться, я здорово волновался. Мне невыносимо хотелось курить, но я сдерживался, понимая, что дым будет раздражать его.