Эля Хакимова - Пепел Снежной Королевы

Вот он, дом Миллибенксов. Док с женой уехали сразу после похорон дочери. Дом пытались продать, но так никто и не прижился в чужом, когда-то счастливом гнезде. Соседи суеверно обходили становившийся все более запущенным сад, заколоченный дом и заросшую подъездную аллею.

Река воспоминаний вынесла Куки на главную площадь, до которой они с братом так и не дошли в ту снежную ночь. Отсюда уже виднелся кафедральный собор с кладбищем, напротив которого располагалась похоронная контора Питера. Куки спешила, машинально переставляя ноги и не следя за дорогой.

Внезапно остановившись, она резко развернулась и пошла в другую сторону. Из ближайшего автомата она позвонила Питеру и предупредила, что сегодня не появится в конторе.

Объяснение о плохом самочувствии она предъявить не смогла, боясь, что ложь ее сразу раскусят, и сослалась на семейные обстоятельства. По тону, которым Питер ей отвечал, она не поняла, как он отнесся к ее прогулу. Но вряд ли ему это особенно понравилось.

Как попасть в клинику – может, ей удастся найти там что-нибудь, что навело бы на след матери? В статье, найденной Куки в газете, не значилось никакого адреса. Только абонентский ящик почтамта в Лондоне. Если адрес дала мама, как ее найти?

Но сначала Снежная Королева. Куки миновала еще один квартал и зашла в здание городской библиотеки. Устроившись в пустом зале у компьютера, она запросила все городские газеты за период, когда случились те далекие события. О происшествии в бурную ночь Большого Снегопада было написано везде.

В основном излагалась одна и та же версия событий. Маньяк, орудовавший, как оказалось, уже несколько лет с большими или меньшими перерывами, убивал девочек возраста от восьми до пятнадцати лет. Предпочитая для этого самые снежные ночи. В год, когда заболел Кит, он объявился в последний раз. Выходит, Сэмми, Саманта Миллибенкс, была его последней жертвой…

О том, что в эту же ночь терялся еще один ребенок, упоминала, да и то вскользь, только одна журналистка. Одна из многих, занимавшихся расследованием этого дела. Стэйси Дэннис.

Куки вспомнила, как однажды отец яростно с кем-то ругался, едва не вытолкав посетителя взашей. Он громовым голосом, привычным перекрикивать морской ветер, посоветовал не соваться в чужие дела и оставить честных людей в покое.

После этого события только однажды в их дом пришли с расспросами. Это был полицейский сержант, с красным обветренным лицом и морскими ухватками.

Сначала поговорив о чем-то с отцом в закрытой кухне, он вышел в гостиную, в которой сидела притихшая Куки. Дождавшись, когда отец, успокоительно потрепав Куки по макушке, выйдет из комнаты, полицейский сел рядом с девочкой и заговорил:

– Куки, меня зовут сержант Энтони Эдвардс. Я хочу задать тебе несколько вопросов, ты ответишь мне? – Разглядывая свои руки, почти такие же огромные, как у отца, он бросил быстрый взгляд в сторону опущенной головы Куки.

– Я постараюсь, – прошептала несчастным голосом она.

– В ту ночь вы с братом сами вышли из дома или, может, вас кто-то позвал?

– Мы… Я сама вывела его из дома.

– А зачем?

– Было темно, мы испугались. Хотели пойти к маме в больницу.

– Хорошо. А как вы оказались в саду около дома Миллибенксов?

– Я думала пройти коротким путем, а потом Кит… Кристофер сказал, что потерял ботинок. Я стала искать, а когда вернулась, его уже не было. – Одинокая крупная слеза быстро скатилась по щеке Куки, перелившись через край ставшего вдруг горячим глаза.

– Так, – немного помолчав, проговорил сержант. Все ответы Куки он записывал в потрепанную черную записную книжку. – А вы никого не видели в саду? Никаких взрослых?

– Нет. Я нашла ботинок и пошла домой. – Подняв исполненные отчаянием глаза на сержанта, Куки продолжила: – Думала, что он вернулся домой. Там была уже мама.

– Так, так… Она подъехала только что или уже была там, когда ты подошла к дому? – уточнил полицейский.

– Не знаю, – выдавила Куки. – Потом мы сразу поехали к мистеру и миссис Эндрюс.

– Хм… Ну хорошо, Куки. Спасибо тебе, ты хорошая девочка, – закончил сержант, не понимая, отчего Куки тут же разразилась рыданиями.

В комнату ворвался отец и, бросив разъяренный взгляд на сержанта, стал успокаивать дочь. В ответ на извинения полицейского папа гневно кинул, чтобы тот убирался ко всем чертям.

О показаниях Куки ни в одной газете не упоминалось вовсе. В одном из выпусков она нашла статью с психологическим портретом маньяка и его фотороботом, составленным со слов предполагаемого свидетеля.

В другой статье приводилась старинная легенда. По этой легенде, Снежная Королева Брэнна раз приблизительно в пятьдесят лет забирала жизнь двенадцати девочек для того, чтобы сохранить свою молодость. Автором статьи была Стэйси Дэннис.

Решительно направившись в Ньюгейт, Корки внутренне содрогнулся, когда вошел под сень страшного здания. Сделал он это со стороны чистенькой Пресс-Ярд, а не с грязного проулка, через который вводили и выводили преступников. Но все равно для последнего шага через порог этой обители ужаса ему пришлось сделать серьезное усилие.

Стражник, повинуясь короткому приказу важного господина, провел его к надзирателю. Уильям Робинсон собирался, как все честные граждане Лондона, отобедать в положенный час, после исполнения утренних обязанностей. Посему начальник тюрьмы сначала довольно нелюбезно согласился принять неурочного посетителя.

Однако, оценив по достоинству великолепное платье и огромный парик знатного лорда (у кого же еще будет столько деньжищ?), он забыл на время о голоде и, пригласив посетителя в кабинет, вежливо спросил, чем может ему служить.

– Видите ли, достопочтенный мистер Робинсон, – начал Корки, брезгливо оглядываясь и серьезно размышляя, стоит ли присаживаться в предложенное кресло, которое имело по новомодному стилю удобную высокую спинку и обивку из дорогого дамаста. – Я узнал, что удалось, наконец, поймать преступницу, именуемую Немецкой Принцессой. И желал бы – за вознаграждение, разумеется, – взглянуть на эту особу. Полагаю, не сложно удовлетворить столь невинную прихоть?

– Э… сударь… ваше сиятельство, я хотел сказать… – Выжидательное молчание надзирателя могло означать что угодно. Но, судя по загоревшемуся глазу на заплывшем одутловатом лице благородного служителя закона, скорее всего, означало, что предметом его размышлений служит размер суммы, которую можно стребовать с обладателя такого роскошного кафтана.

Корки нисколько не сомневался, что его допустят к любому заключенному на выбор, если только плата удовлетворит сего помощника Фемиды, прославившегося своей жадностью.