Александр Ярушкин - Рикошет

Оба замолчали и долго месили грязь по дороге к селу. Говорить было не о чем. Каждый думал о своем. Только раз, смотря себе под ноги, Агафонов удивился:

— Дожди, что ли, шли?

— Поливальные установки колхозные, — разъяснил участковый.

— Понятно…

Около почты Петр приостановился, проговорил в сторону:

— Ты, Родионыч, дальше один топай. Не привык я с начальством рядышком прогуливаться…

— Ладно, — сказал участковый. — Только я тебе вот что сказать хочу… Не задерживайся ты у нас… Без тебя забот-работ хватает… Не дай бог…

— Да уж, у тебя не залежится, — ехидно ухмыльнулся Агафонов, — Не боись, начальничек, отдохну чуток и… только меня и видели — в город подамся.

— Оно и лучше, — рассудительно заметил участковый. — Здесь-то тебя, как облупленного, знают… В городе, глядишь, год-другой и продержишься…

Петр невесело смотрел на удалявшуюся фигуру участкового. Потом пересилил себя, задорно крикнул:

— Благодарствую за предупреждение, начальничек!

Кромову не совсем понятны маневры Агафонова, который, игнорируя очередь, топчется возле прилавка, заглядывает за весы. Чтобы лучше видеть происходящее, оперуполномоченный привстает с дивана.

Пожилая буфетчица с лицом, испещренным крохотными червячками склеротических прожилок, продолжая обслуживать толстую тетку в лопнувшем под мышками плаще, подозрительно косит глазом на Агафонова, но ничего не говорит, так усиленно тот делает вид, будто рассматривает ценник, пришлепнутый к тусклому боку зажаренной в муке минтай-рыбы.

Однако стоило буфетчице отвернуться за одним из тесно уложенных на алюминиевом подносе заварных пирожных и на секунду утратить бдительность, как мгновенно выпростанная из кармана рука Агафонова хватает с витрины банку консервов, а сам Агафонов петляво бежит по залу.

Бежит медленно, не так, как убегают от тюрьмы.

Истошно, по-бабьи, словно отняли последнюю полушку, взвизгивает буфетчица.

Толстуха оставляет уже оплаченную снедь и, расшвыривая зазевавшихся пассажиров чугунными бедрами, неожиданно резво устремляется в погоню.

Только теперь Кромов понимает, что произошло. Он шагает наперерез беглецу, но его опережают выросшие словно из-под земли рослые молодые дружинники — инженерного вида ребята, вероятно, зарабатывающие по вечерам три дополнительных дня к очередному отпуску. Они крепко держат Агафонова. Впрочем, тот и не пытается вырываться. На его лице застыла успокоенная гримаса.

Подоспевшая тетка наседает на дружинников, требуя связать злодея.

Агафонов встречается взглядом с Кромовым, и его синеватые губы кривятся в потерянной и одновременно вызывающей улыбке.

— Еще лыбится, гад! — разъяренно удивляется запыхавшаяся буфетчица. — Ах, ты!..

Она намеревается въехать Агафонову по физиономии, но Кромов перехватывает ее красную, холодную до липкости руку.

Буфетчица остолбеневает, вытаращенные глаза замутняются гневом и даже не видят, что перед ней вполне приличный человек.

— Подельник!!! — со злорадством вопит она.

Появившийся сержант милиции, больше для того, чтобы успокоить волнующийся народ, коротко козыряет и обращается к Кромову:

— Ваши документы, гражданин!

Кромов предъявляет удостоверение личности.

Сержант извиняется, укоризненно смотрит на буфетчицу. Та хочет затесаться за спины пассажиров, по чьим лицам видно, что происшествие пришлось как нельзя кстати, скрасило вокзальную скуку. Однако сержант останавливает ее:

— Пройдите, пожалуйста, в дежурную комнату милиции.

Буфетчица с ненавистью зыркает на прямо-таки повисшего на руках дружинников Агафонова, продолжающего сжимать в своих серых пальцах банку «Завтрака туриста», потом умоляюще смотрит на сержанта:

— Товар у меня беспризорный! С выручки я работаю!

На ее раскрасневшемся лице явно читается — сто раз она пожалела, что злодея удалось отловить. Но сержант неумолим. Да и как еще он может себя вести при таком скоплении народа.

— Закройте буфет и приходите. Вы — свидетель по делу.

— Я тоже! — высовывается из толпы толстуха. — Только мне пирожные забрать надо, на прилавке остались.

Агафонова ведут по залу. Не отдавая себе отчета, Кромов идет следом, неотрывно глядя на сутулую спину односельчанина.

Петр шел сутулясь, привычно заложив руки за спину, и теплые лучи сентябрьского солнца брызгали ему в лицо, грели сквозь ватник продрогшее за ночь тело. Под ногами чавкала, пыталась стащить новенькие лаковые туфли жирная глубокая грязь.

Молодой краснолицый милиционер, стараясь сохранить в неприкосновенности начищенные сапоги, прыгал впереди, как большая долговязая птица.

— Куда летишь, Сенька? — окликнул Агафонов. — Дай подышать вольным воздухом.

— Пошевеливайся!.. Судья там ждет, а ты ползешь, как… — не докончив фразы, конвоир оттолкнулся и, удачно приземлившись на пятачке сухой травы, придержал фуражку, готовую свалиться с чубатой головы.

Останавливаясь, чтобы перевести дыхание, Петр поинтересовался:

— Сенька, отец-то как поживает?

— Как и все… работает.

— Ага, — кивнул Петр. — А мать?.. Мы ведь с твоим батей на пару за ней ухлестывали… Ежели бы не сел я, глядишь, ты бы не его, а мой сын был… Чудно…

— Бренчишь, как балалайка! — сурово глянул милиционер. — Шагай, давай!

Агафонов вырвал клок пожухлой травы, аккуратно обтер туфли. Распрямив спину, усмехнулся:

— Резону нет поторапливаться… А ты беги, не держу…

— Хорош стоять, говорю! — покраснев еще больше прикрикнул милиционер.

— Уговорил, — хмыкнул Агафонов, зашагал по улице.

Увидев отца и сына Кромовых, которые только что вывернули из проулка и теперь шагали по другой стороне, тоже, по всей видимости, направляясь в суд, Петр развязно поклонился:

— Наше вам с кисточкой! Привет, как говорится, трудовой династии!

Участковый инспектор покачал головой:

— Отошел маленько… Хорохоришься…

Его сын молча кольнул Агафонова взглядом серых, глубоко посаженных глаз. Тот задиристо прокомментировал:

— Прям наскрозь прожигает!

Конвоир от растерянности напыжился, гаркнул:

— Арестованный, вперед!

Петр постоял, словно раздумывая, идти или нет, потом вздохнул:

— Ладно, Сенька… Вперед, так вперед.

Агафонов безучастно следит, как дежурный лейтенант корпит над протоколом изъятия, торжественно именуя «Завтрак туриста» — рыбо-крупяным фаршем и вещественным доказательством, а двух смущенных девчушек-пассажирок — товарищами понятыми.

Повинуясь воткнутому в протокол пальцу лейтенанта, Агафонов корявыми буквами выводит свою фамилию, с неприязнью смотрит на прислонившегося плечом к крашенной светлой эмалью стене Кромова, словно желая сказать: чего пялишься, кати отсюда, не томи душу.