Сергей Валяев - Кровавый передел

— Можно и с песнями, — согласился Бревнов. — Была бы песня, а смертушку найдем…

И они выпили за легкую кончину. Потом выпили за счастливое детство. За СССР. За советское оружие. За баб-с. За успешные дела на родине. Снова за баб-с. Короче говоря, через часа два Сынок рухнул под диван, а бывший генерал Бревнов с песней об Отчизне покинул царские покои. Теперь можно было и нам отдохнуть.

Мы выпили чайку. Обсудили наши дальнейшие планы на будущее. Я засобирался уходить. Никитин заметил, что ночью заморозки, а я в одной синтетической рубахе, и предложил куртку. (Свою я забыл в генеральской прихожей.) Я отнекивался: у меня же теплая машина.

— Не простудись, — предупредили меня. — Смерть от соплей будет тяжелая. В муках. И без песен.

На этой оптимистической ноте мы и расстались.

Город бурлил полуночными страстями. Девушки легкого поведения атаковали автобусы интуристов, прибывших на экскурсии в агрессивно загадочный азиатский край. У импортных колымаг роилась бандитская мошкара. Огни реклам искажали мой любимый город и делали его похожим одновременно и на Чикаго, и на Вену. Если я правильно представляю эти городишки.

Поеживаясь от ночного морозца, я сел в машину. Запустив мотор и печку, задумался обо всем сразу и ни о чем. Наверное, я устал. Слишком резво стартовал в новых условиях капиталистических прерий. И куда меня вынесет нелегкая? Никто не знает. Не похож ли я на того неуловимого ковбоя, который носится по степным просторам и никто его не может остановить? Почему? Потому, что он никому не нужен. Нет, я таки нужен. Полковнику Фроликову-Кроликову как возможный владелец алмазного сокровища. Полковнику Орешко как наживка в борьбе с неприятелем на невидимом фронте. Лике… Тут я вспомнил, что уже ночь и все рынки закрыты на санитарный час. Вот беда. Кажется, меня без продуктов не пустят в дом.

К счастью, я ошибся. Меня ждали. Поздний ужин. И заспанная женщина. На ужин была жареная картошечка с малосольными огурчиками и беседа о моих недостатках и достоинствах.

— И где же это ты, мой свет, болтаешься? Ночью? По бабам?

— Наоборот, — отвечал я. — И только рабочие контакты, родная. Мужчина должен трудиться на процветание…

— Опять влипаешь в историю? — дальнозорко спросила Лика. — Как в смолу?..

— И не в смолу, — возразил, — а куда похуже…

— Ну, что мне с таким добром делать? — загорюнилась женщина.

— Такое добро надо любить и беречь, чтобы оно… в добро…

— Сашка, ты такой глупый… такой доверчивый…

Ох, эти женщины. Я не знал, то ли мне плакать, то ли смеяться. Как хорошо возвращаться в дом, где тебя кормят картошкой и на десерт говорят такие верные слова: глупый и доверчивый. И беззащитный. К женщине, которая, кажется, любит меня и которую люблю я. Весь же остальной мир холодного космического мрака с изредка пульсирующими рекламными звездами остался где-то там, за бортом нашего домашнего и уютного челнока.

Утром меня разбудили шум дождя и долг. Осень набросила на город сетку непогоды, точно требуя от людей должного к себе внимания. Я чмокнул спящую Лику в пульсирующий вензель виска, быстро собрался, прихватив куртку и спортивную сумку с предметами, необходимыми при работе с драгметаллами.

Дождь моросил с холодной обреченностью. Деревья никли от мокрых порывов ветра. В такую погоду… Бррр!..

Город, тоже проснувшись, испытывал такие же чувства, как и я. Прохожие жалко защищались зонтиками, прыгая через лужи-моря.

Я ехал к дому бывшего государственно-политического чиновника. Чтобы держать ситуацию под контролем, мы с Никитиным решили разделиться: я работаю с ГПЧ, он — с банкиром Утинским, Резо и Степа Рыдван, оставшись в теремке, ведут Сына. Связь через космос. Где-то там, у звезд, летает металлическая болванка с антеннами, излучающая сигналы, — мы эти сигналы с помощью спутниковых трубок принимаем и друг с другом переговариваемся, как из соседних комнат; очень удобно и надежно.

Когда я припарковывал автостарушку под сень мокрых деревьев, раздался зуммер тревоги. Никитин сообщил, что есть новости: Сын говорил с папа. Тот, разумеется, перепуган внезапной смертью боевого друга и товарища. И готов отдать все сокровища на строительство нового мира. Сговорчивость старика объясняется ещё тем, что, будучи юным лейтенантом НКВД, он командовал взводом, который расстреливал польских офицеров под Катынью. Боится бывший ГПЧ, что общественность узнает о его прошлой рьяной преданности Главверху.

Да, грехи наши… Что тут сказать? За все надо платить.

Скоординировав наши действия и ругнув погоду, мы с Никитиным принялись ждать. Каждый у своего объекта. Ждать и догонять, как известно, удел неудачников и оперативных работников. Или тех, кто не хочет умереть своей смертью. Это я про себя. Ох, права Лика-Ликонька, у меня особый дар вляпываться в криминальное дерьмо с политическим душком. Медаль мне определенно дадут на грудь: «Заслуженный золотарь республики». Надеюсь, не посмертно. Хотелось бы гоголем походить по ночным проспектам и площадям во время очередного путча.

Затем события стали раскручиваться, как ржавая, неисправная лебедка. Любящий Сын вместе с папа и молодящимся банкиром отправились в Кремль. На «кадиллаке». Мы последовали за ними. Бы. Но, к сожалению, нас там никто не ждал. И встретили бы беспорядочной стрельбой из пушек 1812 года. Мы решили не торопить события и переждать непогоду под кирпичными стенами. Никитин и Резо, правда, попытались использовать аппаратуру, однако, как выяснилось, кремлевский дворец был защищен от прослушивания извне. И это правильно: не болтай! Вокруг народ!

Народец наш доверчив, как ребенок, долго верит в сказки про будущую хорошую жизнь. Не дай Бог, узнает настоящие секреты власти. Если узнает, цапанет дубинки и колы; уж лучше не будить зверя в народных массах…

Через час «кадиллак» вынырнул из ворот рая в морось повседневности. Две машины сопровождения тут же присоединились к нему. Мы последовали за ним. Все это напоминало детскую игру в казаки-разбойники… но со смертельным исходом. Для некоторых участников.

Что же дальше? У кирпичного бастиона-дома старика высадили из теплого и уютного теплохода на колесах. Сын даже не вышел под родной дождичек попрощаться с отцом. А зачем? Папа сделал свое дело, он уже пережеванный кусок мяса, можно выплевывать. И выплюнули в грязную осень… Старик, наверное, это понял; долго смотрел вслед праздничному «кадиллаку», потом с опущенными плечами и понурой головой побрел по пути к подъезду. Был похож на приговоренного к смерти. А что же я? Не знаю, что заставило меня тоже выйти под дождь и зашлепать по лужам за стариком. Жалость? Интуиция? Предчувствие? Не знаю.

Иногда возникают ситуации, когда надо идти ва-банк. Когда любой расчет не имеет смысла. Только импровизация и натиск. Я нагнал старика в подъезде и представился журналистом. Газеты «Правда». Бывший ГПЧ взглянул на меня умными слезящимися глазами и буркнул, что он меня где-то видел. Я понес какую-то чепуху по поводу прошлых встреч на партийных конференциях. Старик то ли поверил, то ли сделал вид, что поверил. Думаю, ему уже было все равно. Не каждый день подписываешь себе смертный приговор. Добровольно.