Наталия Левитина - Неумышленное ограбление

И последней гирькой, брошенной Максимом на хрупкий лед моей остаточной недоброжелательности, было его отношение к Эванжелине.

Он относился к ней так, как и должны были, по моему мнению, обращаться с ней люди — как с величайшей драгоценностью, подаренной природой человечеству. Максим носил Эванжелину на руках, целовал в нос, и его стремление сделать что-то приятное всегда на несколько шагов опережало бесконечные желания Эванжелины.

А подруга настойчиво молодела: сначала она сбросила три килограмма и сравнялась в возрасте со своим зеленоглазым супругом. Потом наступил апрель, зацвели одуванчики, природа подкинула нам несколько первых жарких дней. Эванжелина сделала хвостик на макушке, облачилась в джинсовый мини-комбинезон и этим хитроумным маневром расширила возрастные границы своих потенциальных поклонников. Теперь не охвачены только груднички и коматозные больные. Я сама была свидетелем того, как ее упорно «клеили» на протяжении двух кварталов, что отделяют хлебный магазин от нашего дома, два четырнадцатилетних подростка.

Парочка, конечно, вышла отличная. Чернобровый, зеленоглазый Максим и бессовестно помолодевшая Эванжелина. Она прижималась к плечу мужа и заглядывала ему в глаза — о, я знаю этот взгляд Эванжелины! Она смотрела на Максима снизу вверх с таким восторгом и обожанием, так преданно внимала его редким словам, что не оставляла парню никаких шансов не чувствовать себя самым великолепным образцом Божьего творения, Арнольдом Шварценеггером, Альбертом Эйнштейном и Жераром Филиппом в одном лице. Если бы мне удалось скопировать этот взгляд, если бы мне удалось быть такой же искренней в нежелании замечать недостатки мужчины, то я наверняка давно бы уже смогла убедить Сергея, что лучше жены ему не найти. Но — увы.

Страна готовилась встречать праздник Победы, мы с Антрекотом тоже. С тех пор как мы переехали в новую квартиру — большую и светлую, — мои хозяйственные взгляды трансформировались. Здесь не было того мелкого, вездесущего хлама, который сводит на нет все усилия сделать жилье привлекательным, и мне доставляло неизведанное удовольствие путешествовать со шваброй по просторным комнатам. В старой обители каждое мытье полов сопровождалось многочисленными травмами и ушибами, диван норовил въехать мне в бок подлокотником, а стол коварно пинал ногой. Здесь же я могла сколь угодно долго ползать с половой тряпкой без вреда для здоровья и ни во что не врезалась.

Антрекот, как всегда, помогал мне наводить порядок, но свой обычный взбрыкивающий галоп сменил на менее резвый аллюр, а когда я удивлялась его непривычной степенности, он мне отвечал: «Ну что ты, мать, не мальчик я уже…» Действительно, Антрекоту шел седьмой год. К нему, как и ко мне, незаметно подкралась старость. Иногда, в меланхолические минуты, я спрашивала у него: «Ты можешь себе представить, что мне уже тридцать один!», но Антрекот неизменно меня подбадривал: «Не плачь, старушка, у тебя жизнь только начинается». Хотелось бы верить.

Когда я внедрилась под нашу арабскую кровать с твердым намерением устроить Варфоломеевскую ночь затаившимся под ней пылинкам и с удивлением обнаружила ворох старых газет (Серж схватился за сердце, когда я твердо уведомила его, что газеты в новую квартиру с нами переезжать не будут, и вот, значит, втайне от меня он перевез свой так называемый «архив» и рассовал его по углам), в дверь кто-то позвонил.

Я возмущенно отодвинула газеты, задним ходом поползла из-под кровати, задавила конечно же Антрекота, застряла, врезалась в край, чихнула, спровоцировала выброс пыли из старых пожелтевших бумаг и в довершение всего зацепила ногой швабру, которая с готовностью и грохотом упала мне на поясницу.

Пока я извивалась под кроватью, звонок квакал не переставая. Бормоча проклятия (так всегда — только, к примеру, погрузишь руки по локоть в липкое тесто, тут же обязательно раздастся телефонный звонок!), я все-таки добралась до двери.

На пороге стоял человек, которого я совершенно не ожидала увидеть. Света! Светка, фаворитка Вячеслава Тупольского, бывший секретарь-референт фирмы «Интерком».

— Привет! — воскликнула Светлана. — А вы совсем не изменились, ни ты, ни Антрекот!

Сколько же лет мы не виделись?

Света вошла в квартиру. Как и прежде, ее красиво орнаментированные тушью и тенями глаза не были изуродованы утомительной интеллектуальностью. Дорогой костюм цвета увядших лепестков чайной розы отлично сидел на стройной фигуре. Сейчас ей должно было быть около двадцати лет, если я не ошибаюсь. Выглядела она чудесно — молодая дама из высшего света. Я почти забыла о ее существовании на этой планете — все, связанное с «Интеркомом», вспоминалось как давний сон — интересный, захватывающий, но уже очень далекий.

— Мы с тобой не виделись лет двести, — ответила Света на мой безмолвный вопрос. — Хатка нехилая. Я еле тебя нашла. Отправилась на твою старую квартиру — там незнакомые люди. Вообще-то давай мне книгу подпиши. Я для этого и пришла.

Светлана держала в руках книгу, изданную в Англии.

В три минуты, к неудовольствию Антрекота, я свернула уборку. Светлана уже выглядывала из кухни, желая обрушить на меня шквал вопросов.

— Ты не поверишь, но я просидела в Англии два с половиной года! сообщила она, устраиваясь поудобнее, пододвигая к себе чашку, сахарницу, остатки миндальных пирожных в хлебной корзинке. — Чуть с тоски не умерла. Дождь, сырость, ни одного знакомого лица. Тупольский удружил, можно сказать, дочурке.

— Дочурке?

— Ну, я же ему как дочь. Сослал, злодей, в Англию, как на Сахалин. Намучилась я, Татьяна, на восемь лет вперед. Два года в стране, языка которой ты не знаешь. А он мне говорит — учись, развивайся. Пока не выучишь английский, из Лондона ни ногой. Всю жизнь одна и та же мелодия.

— Подожди, а разве Тупольский не в тюрьме? — удивилась я.

После того как я написала статью, доверив бумаге все, что так неосмотрительно рассказал в присутствии моего включенного диктофона Вячеслав Петрович, а потом на материале этого дела опубликовала книгу, я полагала, что Тупольский благополучно сядет в тюрьму со своей шайкой и проведет в ее мрачных стенах по крайней мере лет десять.

Света замерла от удивления:

— А он должен быть в тюрьме? Что он тут натворил?

— А ты разве не читала книгу?

— Боже мой, да ведь она на английском! Я не смогу прочесть, даже если Славик сгноит меня в Лондоне. О, но это было чрезвычайно приятно представляешь, иду по лондонскому тротуару, настроение премерзкое, дождь, как всегда, с утра зарядил, все вокруг в темно-серых костюмах с бледными физиономиями и норовят выколоть глаза зонтом. И тут вижу эту книгу, и твоя фотография на обложке. Улыбка шесть на девять, ты довольная, как слон. Я чуть не прослезилась от такой удачи — единственное родное лицо. А что, в этой книге про Тупольского?