Эйлет Уолдман - Долгий, крепкий сон

На другом конце провода повисла тишина. И тут я пожалела о своем ехидстве. Бедный Питер все-таки зарабатывает нам деньги, один, без помощи с моей стороны, а я его еще и расстраиваю.

— Прости, Питер. Я знаю, это от тебя не зависит. Я просто устала. Очень устала. Иди работай, дорогой. Мы сами справимся. Я люблю тебя.

— Правда? А то в последнее время как-то не заметно.

Он и впрямь так думал или просто хотел меня пристыдить?

— Перестань, Питер. Говорю же, просто устала. Конечно, я люблю тебя. Попробуй попросыпайся каждые пятнадцать минут четыре месяца подряд, и я посмотрю, как ты будешь разговаривать.

В игру «Кто виноват?» можно играть и вдвоем.

— Знаю, знаю, — пошел на попятную Питер. — Ты тоже меня прости. Просто сейчас для нас наступили не самые лучшие времена.

— Это точно.

— Ладно, мне пора бежать. Меня уже зовут. Я люблю тебя.

— Я тебя тоже люблю.

— И я тебя.

Всеми силами стараясь не расстраиваться после этого разговора, я пошла в спальню — переодеться во что-нибудь подходящее для ужина в ресторане. Футболка с Мадонной сыграла явно не в мою пользу при разговоре с отцом Фрэйдл, и на этот раз я не хотела рисковать. Я вытащила длинную черную юбку с резинкой на талии и натянула ее на черные леггинсы. Сверху надела свежевыстиранную белую рубашку Питера. Я подхватила малыша и уже почти дошла до гостиной забрать его сестренку, когда заметила свое отражение в зеркале. Ой. Прическа. В течение дня я каким-то образом умудрилась зализать волосы спереди, а сзади взбить их так, что они сильно напоминали школьную диораму Скалистых Гор. Вершины и горные долины. Я выкопала из шкафа старый черный берет и модно (надеюсь) заломила его набок.

Ресторанчик «У Номи» выглядел, мягко выражаясь, не очень презентабельно. Единственное украшение заведения — несколько старых израильских постеров, криво расклеенных по стенам. На одном с высоты птичьего полета запечатлен Иерусалим с характерной громадой Купола Скалы. С другого посетителям улыбается девушка-солдат, надежно запакованная в нечто, напоминающее парашют. На третьем, как мне показалось, изображался какой-то невзрачный уголок Лос-Анджелеса, но большая неоновая надпись под постером гласила: «Столица, Тель-Авив». В зале вплотную друг к другу стояло штук двадцать обшарпанных пластиковых столов, а в дальнем правом углу располагалась маленькая сцена с музыкальной установкой и усилителем.

Я неуверенно застыла в дверях, размышляя, стоит ли войти и сесть за свободный столик. Взгляд упал на дальний конец зала, где из кухни как раз выходила официантка с подносом. Она улыбнулась и, выдав что-то неразборчивое, махнула в сторону одного из незанятых столов. Через пару секунд появился симпатичный молодой человек с высоким деревянным стулом и подушечкой. Подушечку он положил на кресло и усадил довольную Руби. Затем легким движением перевернул принесенный стул, взял у меня автомобильное кресло Исаака и аккуратно закрепил его на перекладинах.

— Здорово, — выдохнула я. — Где вы этому научились?

— Дети, дети. Везде одни дети, — произнес парень с характерным акцентом, обведя рукой зал. Вокруг и впрямь оказалось много маленьких детей.

— Вам принести меню? — поинтересовался он.

— Да, неплохо бы.

Парень исчез и тут же вернулся с меню, стаканом воды для меня и цветными карандашами для Руби.

— Мама, — раздался тонкий голосок дочери.

— Что, детка?

— Мне нравится ресторан. Это самый хорошейший ресторан.

— Даже лучше, чем «У Джованни»? — После рождения Руби мы с Питером регулярно ходили в этот итальянский ресторан по соседству. Джованни и его брат Фредерико научили Руби говорить «Чао» еще до того, как она стала говорить «Привет».

Руби на секунду призадумалась.

— Нет. «У Джованни» — хорошейший. А этот еще хорошее.

— Я рада, что тебе нравится. Давай посмотрим, как здесь кормят. Хочешь, закажу тебе фалафель и картошку-фри?

— Такой же фель-фель, как покупает папа в «Ита-Пита»?

— Точно такой же.

— Угу.

У нашего столика материализовалась официантка — миниатюрная брюнетка с очаровательной улыбкой и такими глубокими ямочками на щеках, каких я в жизни не видела. Быстро смекнув, что на иврите с нами далеко не уедешь, она тут же поинтересовалась, чего мы желаем, на почти идеальном английском. Я заказала фалафель для Руби и тарелку с восточными салатами для себя.

— Простите, мисс, — начала я, как только официантка записала заказ, — я ищу парня по имени Йося. Темные волосы, на вид двадцать — двадцать два. Не знаете?

Она с любопытством посмотрела на меня.

— А зачем он вам?

— Вообще-то я ищу его девушку, хасидку по имени Фрэйдл. Она работала у меня.

Официантка помолчала, как будто размышляя, стоит ли рассказывать, и наконец произнесла:

— Здесь редко бывают хасиды. «У Номи» — кошерный ресторан, но не настолько кошерный, если вы понимаете, о чем я.

Я не поняла, но, решив, что это не так уж и важно, спросила:

— У вас сегодня играет живая музыка?

— Да. У нас она всегда по понедельникам и средам. Поищите своего друга сегодня. Послушать музыку приходит много молодежи.

Я поблагодарила и стала рассматривать посетителей. В зале оказалось много молодых людей с такой же стрижкой, как у Йоси. Некоторые даже носили такие же коричневые кожаные куртки. Тем не менее знакомым не показался ни один.

По правде говоря, я сильно сомневалась, что мне удастся узнать израильтянина Фрэйдл, даже если он сюда и придет. Всем известно, что зрительная память вообще штука ненадежная. Когда я работала федеральным защитником, мне приходилось выступать адвокатом на процессах, где свидетели давали подробное описание преступника — причем каждый свое. Один мог утверждать, что банк ограбил двухметровый блондин, другой — что преступление совершил карлик-филиппинец. Несколько свидетелей всегда означало, что у моего клиента есть шанс выкрутиться. Проблемы начинались, когда свидетель имелся всего один. Практически невозможно уговорить судью выслушать эксперта по проблемам визуального опознания в качестве свидетеля защиты. Даже если судья и позволял вызвать нескольких специалистов, более сильное впечатление на присяжных все равно производил банковский служащий, который, тыча трясущимся пальцем в моего клиента, шептал: «Это лицо навсегда врезалось в мою память».

Я на личном опыте знала, как часто подводит зрительная память. Как-то раз в юридическом колледже наша преподавательница по опознанию о чем-то перешептывалась в начале занятий с незнакомым мужчиной, который потом вышел из класса. Час спустя она остановила лекцию и попросила дать описание внешности этого мужчины. Я была абсолютно уверена, что это молодой латиноамериканец лет двадцати, под два метра ростом, в синей ветровке и брюках цвета хаки. Я подняла руку и без колебаний выдала это описание. Большая часть аудитории со мной согласилась. Тогда наша профессор подошла к двери и открыла ее. В класс зашел тот самый мужчина. Мулат лет тридцати, ростом намного ниже, чем два метра (он просто казался выше рядом с нашей миниатюрной учительницей), в джинсовой куртке и вареных джинсах. Мое описание оказалось абсолютно неверным. И, что хуже, моя уверенность в своей правоте повлияла на мнение других очевидцев.