Эйлет Уолдман - Долгий, крепкий сон

— Нетти, хочу задать вам еще один вопрос. Не поймите меня неправильно, но что бы сделал ваш брат, если бы Фрэйдл отказалась выйти замуж за мальчика? Он бы мог ее принудить?

Нетти посмотрела на меня и решительно покачала головой.

— Барух, может, и попытался бы выдать Фрэйдл за Ари Хирша, но Сима бы этого не позволила. Можешь мне поверить, она всегда говорила, что девочка сама должна выбирать. Она бы не разрешила навязывать дочери мужа.

У меня возникло очередное предположение.

— А если, допустим, ребе Финкельштейн все-таки смог это провернуть? Стала бы Сима возражать, если бы брак уже заключили?

— Брак есть брак. Если он заключен — ничего не поделаешь.

— Знаете, Нетти, у вашего брата должна быть причина, почему он не хочет обращаться в полицию. Возможно, он просто знает, где Фрэйдл. Ваш брат мог послать ее к Хиршам против воли и ничего не сказать об этом Симе?

Нетти взглянула на меня. Как ни странно, мой вопрос ее не очень-то удивил.

— Все возможно, — сказала она.

Когда в десять вечера мой муж вернулся домой, я уже все решила.

Когда Питер зашел в спальню, я стояла над пеленальным столом Исаака. Этот стол пришлось переставить в нашу комнату, когда мы поняли, что в ближайшее время маленький деспот не собирается спать в детской с Руби. Одной рукой я зажимала нос, а второй пыталась разобраться с запачканными вещами и ребенком.

— Привет, дорогая, — сказал Питер, целуя меня в щеку. — Какой ужас.

— Знаю. Гадость страшная, — согласилась я. — Но почему зеленое? Могу поклясться, что сегодня этот малыш не ел ничего такого ядовито-зеленого оттенка.

— Ладно, иди передохни. Я сам разберусь.

Я вручила ему коробку салфеток и, помыв руки, растянулась на кровати.

— Послушай, Питер. Мама все зовет, чтобы я приезжала к ним с папой в Нью-Джерси.

— Сейчас я вряд ли смогу бросить работу.

— Да, знаю. Я подумала, может, самой съездить туда с детьми?

— Съезди.

Вот так. Никаких «пожалуйста, не оставляй меня». Никаких «я буду без тебя скучать». Ничего.

Когда я сообщила матери, что мы решили их навестить, она прямо завопила от радости. Даже составила список детских вещей, которые нужно купить или одолжить к нашему приезду, а ее готовность немедленно устроить у себя в доме детскую уже начинала меня пугать. Я взяла билеты на ближайший ночной рейс в Нью-Йорк. Слава Богу, что у нас существуют бесплатные мили для постоянных пассажиров! Я уже подумывала, не пожертвовать ли еще миль так 25000, чтобы взять отдельное место Исааку, но потом решила, что рискну усадить его на колени. Да и кто полетит в Нью-Йорк ночным рейсом в середине недели? Я уложила в три чемодана все вещи, которые могут нам понадобиться — включая молокоотсос, десять смен одежды для детей, все детские лекарства, известные человечеству, а также целый набор игрушек, настольных игр, погремушек и кукол. Можно подумать, что мы едем не на неделю в Нью-Джерси, торговую столицу мира, а в Антарктиду на год.

На следующий вечер Питер отвез нас в аэропорт и проводил до выхода на посадку, несмотря на все мои уверения, что ему незачем мучиться в очереди на регистрацию. Он покорно донес все шестьдесят мест ручной клади и развлекал Руби, пока я перед самым полетом меняла Исааку подгузники. Наконец сообщили о начале посадки, Питер сгреб меня и заключил в медвежьи объятия.

— Я буду скучать, — хрипло сказал он, уткнувшись в мои волосы.

— Мы тоже будем по тебе скучать.

Я потянулась его поцеловать, но тут между нами влезла Руби, и мне пришлось сделать шаг назад, размыкая объятия. Питер чмокнул ее на прощанье и передал мне весь наш многочисленный багаж. Я направилась по трапу, толкая перед собой складную коляску с Исааком, держа ладошку Руби одной рукой, детское автомобильное кресло — другой, с упаковкой подгузников на шее, пакетами с едой и игрушками на каждом плече и сумочкой в зубах.

Перелет полностью оправдал мои худшие ожидания, и даже более того. Конечно, я догадывалась, что в самолете Исаака может вытошнить, но не предполагала, что большая часть содержимого его желудка окажется на мне, поэтому для него запасную одежду взяла, а вот для себя — нет. Так что когда мы вышли из самолета, то представляли собой довольно интересное зрелище.

Родители обняли нас и загрузили в тяжелый «крайслер». По дороге мы заглянули в дом престарелых, и, пока папа и мама водили детей в солярий, я сидела со своей бабушкой и держала ее за руку. Она меня не узнала. Хотя мама и предупредила, что такое может случиться, для меня это все равно стало большим потрясением.

Когда мы снова сели в машину, я отключилась. Проснулась уже возле дома, и то лишь для того, чтобы доползти до моей старой комнаты наверху. Несколько часов спустя, выспавшись и придя в себя после перелета, я спустилась вниз. Во всем теле ощущалась поразительная легкость.

Дети весело играли на кухне, в которой прошло мое детство. Радио, как всегда, орало на всю катушку. У моих родителей радио постоянно включено на полную громкость и настроено на канал новостей. До самой школы, пока я не стала ходить в гости к друзьям, я пребывала в святой уверенности, что во всех семьях говорят друг с другом, перекрикивая вопли радиоведущих: «За десять минут весь мир перед вами».

Я прошла по кухне, вырубила радио и, протерев заспанные глаза, улыбнулась отцу и матери.

— Который час?

— Уже два, — ответил отец.

За те месяцы, пока мы не виделись, прической он стал еще больше напоминать Эйнштейна: мягкие белые пряди на голове торчали в разные стороны. На морщинистом лице ярко выделялись светлые голубые глаза и красноватые щеки. Я поцеловала его в лысую макушку.

— Привет, папа. Я соскучилась.

— Мы по тебе тоже скучали, mamaleh. А Руби учит меня рисовать радугу.

Руби сидела у него на коленях и сжимала в руке красный карандаш. Рядом с моей маленькой девочкой отец выглядел даже старше своих семидесяти пяти. Только в средней школе я поняла, что родители друзей намного младше моих родителей. Мать родила меня в сорок, когда уже давно отчаялась иметь детей. А два года спустя на свет появился мой младший брат. Тогда, еще до наступления эры таблеток от бесплодия и «Пергонал энд Хломид» [32] Лекарство, повышающее возможность зачатия. такое было большой редкостью.

Мои мать и отец — представители совсем другого поколения, чем те взрослые, с которыми они встречались на вечерах балета и матчах Малой Лиги. Из-за бруклинского акцента и речи, приправленной идишизмами, в них было что-то от Старого Света. Их больше, чем других знакомых взрослых, беспокоила политика и социальная справедливость, и меньше — материальное благополучие. Повзрослев, я стала гордиться родителями и тем, что выросла в доме, где перед сном пели песни Вуди Гатри, [33] Вуди Гатри (1912–1967) — американский фолк-певец, особенно популярный в 1960-е гг. и где на окне даже в конце семидесятых висел плакат с Макговерном, [34] Питер Дж. Макговерн — первый президент совета Малых Лиг (ассоциации американских бейсбольных команд) в 1950-е гг. но в детстве, признаться, я их стыдилась.