Софи Ханна - Маленькое личико

Черта лысого! Она и понятия не имеет – думает, что воскресный обед гораздо важнее.

– А что у тебя нового? – спросила Кэтлин Уотерхаус.

Саймон будто воочию видел ее: сейчас она крепко прижимает трубку к уху, словно вдавливая ее в голову. Боится, что соединение прервется, если не стараться изо всех сил. После разговора ухо покраснеет и будет саднить.

– Все по-старому.

Он ответил бы так, даже если бы нынче утром выиграл в лотерею или ему предложили войти в экипаж следующего Шаттла. Вообще-то, ему самому было бы проще, если бы телефонное общение с матерью проходило легко и приятно. Иной раз Саймон подбирал для нее слова, припасал анекдоты и интересные случаи, но все шло прахом, едва он слышал в трубке робкое: «Привет, дорогой. Это мама». Он тут же вспоминал, что есть сценарий, от которого не отступишь, как бы ему ни хотелось, и отвечал: «Привет, мам. Как дела?» Саймон безропотно терпел всегдашнюю волынку: сможет ли он прийти на воскресный обед на этой неделе, на следующей – каждую неделю, черт ее дери!

– А у тебя что нового? – его следующая реплика по сценарию.

Новость у матери, как водится, ровно одна:

– Нынче в прачечной встретила Берил Пич.

– Ага.

– Кевин у них побудет немного. Может, он захочет встретиться, узнай.

– У меня вряд ли получится – некогда.

С Кевином Пичем Саймон дружил в школе, правда, недолго – пока ему не надоело быть талисманом и дежурным «громилой» маленькой шайки, где верховодил Кевин. Этим ребятам нравилось, что Саймон без причины лез в драку, и они подзуживали его клеиться к девчонкам явно не их круга. Списывали у Саймона аккуратные контрольные, а потом его же и винили, если не получали высший балл. Нет уж, спасибо. У него теперь другой круг общения: вечера в «Рыжей корове» с Чарли, Селлерсом и Гиббсом, да еще кое с кем. Полисменам дружить просто: достаточно легкого трепа о работе. Исключением была Чарли. Она всегда стремилась зайти дальше, взять больше, проникнуть глубже – до всего докопаться.

– Ну и когда мы увидимся, если не в воскресенье?

– Не знаю, мам.

Не раньше чем отыщется Элис Фэнкорт. Саймон не выносил общения с родителями, когда у него что-то не ладилось. Их компания и удушливая атмосфера отчего дома, где ничего не изменилось за тридцать лет, легко могли превратить обычное дурное настроение в беспросветное отчаяние. Бедняги – они-то ни в чем не виноваты. Всегда так рады сыну.

– Посмотрим, может, еще и в воскресенье получится.

Раздался звонок в дверь. Саймон напрягся. Только бы мать не услышала. А то начнется допрос по полной программе. Кто бы это мог быть? Разве нормально являться к человеку без предупреждения в девять вечера? Кто из его знакомых способен на такое? Кэтлин Уотерхаус боялась неожиданностей, и Саймон полжизни боролся с этим страхом в себе. Он не стал открывать, надеясь, что незваный гость, не дождавшись ответа, уйдет восвояси.

– Как дом? – спросила мать.

Она спрашивала всякий раз, будто о ребенке или собаке.

– Мам, мне тут надо идти. Дом в порядке. Все отлично.

– Куда это тебе надо?

– Ну просто надо, и все. Я позвоню завтра.

– Конечно, дорогой. Пока! Храни тебя Бог. Поговорим позже.

Позже? Саймон скрипнул зубами. Он очень надеялся, что это лишь фигура речи и мать не имела в виду «позже вечером». Саймон ненавидел себя за то, что боится попросить мать звонить пореже. Ведь это вполне разумная просьба, а он всегда молчит.

Чертов дом в полном порядке. Саймон жил в тихом тупике возле парка, в пяти минутах ходьбы от родителей. Городской коттедж с двумя комнатами внизу и двумя наверху был довольно приличный, но не очень просторный и, пожалуй, не для такого рослого хозяина, но это Саймон понял не сразу. А теперь он уже привык к своему жилищу, да и наклоняться в дверях – не велик труд.

Саймон купил дом три года назад. Цены на недвижимость взлетели тогда в поднебесье, и он до сих пор с трудом выплачивал каждый месяц ипотеку. Мать не хотела, чтобы Саймон съезжал, и не понимала, зачем ему это нужно. Если бы он переехал хоть немного дальше, она бы лишилась покоя. А так всегда можно сказать: я тут, за углом, – ничего не изменилось. Перемены всегда вызывают ужас.

На крыльце опять позвонили. Подходя к двери, Саймон услышал голос Чарли.

– Открывай, чертов барсук, – шутливо потребовала она.

Саймон взглянул на часы, гадая, долго ли Чарли намерена у него пробыть, и потянулся к замку.

– Ради бога, расслабься.

Чарли прямиком прошла в дом. В руке она держала серо-бурый конверт. Без приглашения направилась в гостиную, скинула пальто, опустилась в кресло и протянула конверт Саймону.

– Вот, принесла тебе.

– Что там?

– Сибирская язва, – Чарли скорчила страшную рожу. – Саймон, это просто книжка. Книжка – без паники! Извини, что не позвонила, но сейчас я была с Оливией в пабе, и она мне передала. Ей надо было бежать, так что я решила заскочить и занести тебе. Это для мамы.

Раскрыв конверт, Саймон увидел книгу в белой бумажной обложке с надписью: «Шийла Монтгомери. Рискнуть всем». Любимая писательница матери. Под именем автора заглавными буквами: СИГНАЛЬНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР. Оливия, сестра Чарли, была журналисткой и писала рецензии на новые книги. Саймон прочел несколько ее опусов, подивившись их едкости.

– Выходит, она еще не опубликована?

– Точно.

– Вот мать обрадуется. Спасибо.

– Не благодари. Прочти первый абзац, и сразу увидишь, что это одна из худших книг в истории.

Чарли казалась смущенной – такая она всегда, если заботится о ближнем. Она частенько носила Саймону книги Оливии – для него самого, если что-то серьезное, и для матери, если макулатура. Всякий раз Чарли безбожно осмеивала собственный подарок, стремясь скрыть под напускной язвительностью свое неравнодушие. Стыдилась быть добренькой.

– Смотрю, ты не торопишься с ремонтом, – заметила Чарли, критически оглядывая комнату. – Можно подумать, здесь живет вдовая старушка девяноста лет от роду. Почему ты не закрасишь эти кошмарные обои? Ну и узорчик! Саймон, ты же молодой мужик. Тебе не пристало держать на камине фарфоровых собачек – это извращение.

Собачек ему подарили родители на новоселье. Из благодарности за книгу Саймон постарался не выказать досады. Они с Чарли такие разные, что даже удивительно, как им вообще удается находить общий язык. Саймону и в голову бы не пришло высмеивать чужое жилище, а Чарли – словно из другого мира, где грубость символизирует приязнь. Иногда она приходила в «Рыжую корову» с Оливией, и Саймон диву давался, почему сестры без устали поливают друг друга оскорблениями. «Прибабахнутая», «сучка психованная», «убоище», «тупица тормозная» – этими и подобными словечками они постоянно обменивались, словно ласкательными прозвищами. Чарли с Оливией вышучивали друг в дружке все: одежду, поведение, вкусы. Всякий раз, видя их вместе, Саймон мысленно радовался, что он сам у родителей один.