Софи Ханна - Маленькое личико

Чарли не понимала, зачем Пруст старается думать о ней как можно хуже. Она не упряма и не взбалмошна, а просто панически боится выглядеть идиоткой, которая все запорола. Вспомнив свои слова на совещании, она готова была рычать и лупить кулаками по полу. Инспектор прав: она распустилась. Из-за своих чувств к Саймону все видит превратно. Ей нужно побыть одной, и как можно скорее. Следовало загасить злобу на Саймона, а сделать это можно только в одиночестве.

– Я хочу, чтобы вы рассматривали Дэвида Фэнкорта как главного подозреваемого, – продолжал инспектор. – Изучите его со всех сторон, исходя из предположения, что он в чем-то виновен, пока не докажете обратного. И я не хочу, чтобы вы его жалели, решив, что этого милягу изводила сумасшедшая жена, которая и похитила ребенка. Я не желаю, чтобы вы сообщали своим людям собственные «выводы», не имея ни малейших подтверждений. Еще ничего не выяснено, и любые выводы преждевременны. Ясно?

Чарли неуверенно кивнула. Она никогда не плакала при Снеговике и при других офицерах. Если это случится сейчас, она уволится. Без вариантов.

– Передайте материалы по делу Крайер Уотерхаусу. Отправьте его допросить Бира и всех, кого он сочтет нужным. Не принимайте это на свой счет. Просто Уотерхаус не работал по этому делу, а вы, Селлерс и Гиббс работали. Свежий взгляд и все такое.

Пруст побарабанил пальцами по столу:

– Ну?

– Что «ну», сэр?

– Сержант, я не идиот. Конечно, вам хочется, чтобы я подцепил смертельную болезнь и умер в корчах, а вы потом радостно спляшете на моей могиле, но уверяю вас, ваш гнев – не по адресу. Я стараюсь помочь вам работать с большей отдачей, вот и все, а вы сейчас везде видите личные счеты. Станете отрицать?

– Да, – машинально ответила Чарли. На этой службе женщине и без того непросто, и она ни за что не признает, что дала волю эмоциям.

– Вот как? – изумленно поднял брови Пруст.

Чарли поняла, что перегнула палку.

– Нет. Может быть… – начала она, чувствуя, как горят щеки.

Но было поздно.

– Вы хотите, чтобы Элис Фэнкорт оказалась злодейкой в этой пьесе, потому что Уотерхаус к ней неравнодушен. С тех пор как она пропала, он слоняется с туманным взглядом, будто шестиклассник, что вздыхает о девчонке, в которую влюбился в школьном лагере. Он часами сидит, уставившись на ее фото, а вы ревнуете и мечтаете залезть к нему в штаны. Ой, прошу прощения, что оскорбил ваши тонкие чувства. Вы все думаете, что в плане личных дел я оторванный от жизни старикан, который давно женат и забыл, как это все бывает. Но я не хуже других разбираюсь, что к чему. Я слышу те же сплетни, что и все. И дураку понятно, что вас гложет ревность. Считая Элис Фэнкорт истеричной дурой, вы отметаете любые версии, которые с этим не согласуются. Это мешает вам объективно смотреть на вещи.

– А Саймон что, объективнее? – огрызнулась Чарли. – Если вам кажется, что предубеждение у меня, поговорите с Саймоном. Он уверовал, что Элис Фэнкорт святая. Почему же его не вздергивают на дыбу? Это ведь он…

– Хватит! – заорал Пруст.

Чарли охнула от неожиданности.

– Это ниже вашего достоинства. По крайней мере, так должно быть. Я знаю, что Уотерхаус столь же далек от совершенства, как Лэндс-Энд от Джон-о-Гроатс [21], но я не спускаю с него глаз. И если вам так уж хочется сравнивать, по-моему, голова у него затуманена куда меньше, чем ваша.

Чарли будто ударили чем-то тяжелым. «А про подмену блокнота, исписанного враньем, тоже знаешь? – подумала она. – И про две незаконные встречи с Элис Фэнкорт, что железно стоили бы Саймону работы, если б я не бросилась на помощь». И как, мать его, понимать «слышу те же сплетни»? У Чарли заледенела кровь, едва она подумала, что Пруст может знать про тот случай у Селлерса. Раньше ей и в голову не приходило, что Саймон мог кому-нибудь разболтать. Теперь она засомневалась.

А тут еще Снеговик сыпанул соли на свежую рану:

– Видите ли, Уотерхаус наделен одним важным качеством, которого вам, по-видимому, недостает. Он умеет сомневаться в себе.

– Да, сэр.

Чарли никогда еще не было так неловко, стыдно и гадко. Хотелось провалиться сквозь землю. Сомневаться в себе? Должно быть, Пруст говорит о тех редких моментах, когда Саймона ненадолго оставляет его чудовищное чванство.

– Вам надо взять себя в руки, сержант. Вместо того чтобы метаться в поисках виноватых, соберитесь и как следует выполняйте свою работу. Перешагните через эту идиотскую ревность, вы же взрослый человек. Если Уотерхауса вы не прельщаете, ничего не поделаешь. Ладно, я все сказал, тема закрыта, и я вас больше не задерживаю.

Чарли развернулась к дверям. Ее сжигал стыд, причем по нескольким поводам сразу. Она знала, что Селлерс, Гиббс и Саймон еще торчат в кабинете, и сейчас они будут стараться избежать ее взгляда. Подойти к кому-нибудь и как ни в чем не бывало заговорить о работе – просто немыслимо, но иначе все они решат, что Пруст нагнул ее по самое не хочу. Чарли не знала, что хуже.

– И еще, сержант…

– Да?

– Эта женщина из больницы, про которую Элис Фэнкорт сообщала Уотерхаусу.

– Мэнди. Я найду ее.

Если Пруст намерен разбазаривать средства на проверку вздорных домыслов Элис Фэнкорт, мешать Чарли не станет. Пусть разок и он окажется идиотом. Для разнообразия.

– Ведь не будет вреда, если мы сравним образцы ДНК матери и младенца, верно?

Чарли кивнула. А почему бы тогда не взять образцы у всех младенцев, родившихся в больнице Калвер-Вэлли за последний год, – для подстраховки, типа царя Ирода? Обхохочешься, черт возьми.

Чарли аккуратно прикрыла за собой дверь и быстро прошагала мимо детективов, пока никто не успел с ней заговорить. Саймон поднял глаза, Селлерс с Гиббсом не шелохнулись. Чарли ускорила шаг, направляясь в женский туалет – единственное место, где можно скрыться, если Саймон накинется с расспросами. Самая ненавистная фраза – «Ты как?».

Добежав до ближайшей кабинки, она заперлась и тяжело задышала, чтобы хоть немного отпустило. Потом сжала голову руками и разрыдалась.

Я сижу в малой гостиной, осоловелая от долгого сна и такая же задурманенная, как была вчера после бессонных суток. Напротив меня – незнакомая врачиха. Представилась она доктором Рэйчел Аллен. Не знаю, верить ли ей. С тем же успехом она может быть актрисой, нанятой Вивьен. Совсем молоденькая высокая женщина с грушевидной фигурой. Короткие светлые волосы и пунцово-розовые щеки. Никакой косметики. Гусиная кожа и светлый пух на пышных голых икрах. Поймав мой взгляд, она всякий раз начинает восторженно сиять. Я знаю, что Вивьен подслушивает за дверью: ей не терпится узнать диагноз, каков бы он ни был.

Доктор Аллен наклоняется, берет мою руку и крепко стискивает.