Штефан Мариан - Современный румынский детектив

Итак, я стою, вооруженный до зубов, перед домом 22 по улице Майка — Домнулуй в самом центре Колентинского квартала. На часах четверть пятого, и вдоль по улице, к местной больнице, которая открыла двери для обычного воскресного посещения, течет толпа, нагруженная сумками и свертками. Дом, по — видимому бывшая лавка, имеет такой подчеркнуто нищенский вид, как будто это театральная декорация в духе неореализма. Фасадом он обращен к улице, палисадник зарос бурьяном. У входа — прикрепленный к стене цепью с замком древний велосипед со стертыми шинами фирмы" Дунлоп".

Стучу в дверь. Мне открывает приземистая женщина, основательно увядшая, с дряблой кожей и всклокоченными волосами.

— Вам кого?

— Мне Тебейку.

Она меряет меня взглядом, поворачивает голову и кричит через плечо:

— Дудуш! К тебе пришли!

Я не верю своим ушам. Вот так, сразу?

Нет, такого, конечно, быть не могло: Дудуш, который тут же появляется, — это всего — навсего юнец лет двадцати, патлатый, в засаленном тренировочном костюме. Едва взглянув на меня, он делает налево кругом и исчезает, не сказав ни слова. Я обращаюсь к женщине:

— Вы меня не поняли. Мне Марин Тебейка нужен.

— Чего? — говорит она.

— Марин Тебейка. Вы его супруга?

— А ты кто такой?

— Старый приятель. Давно не виделись.

— Как звать?

— Испас. Николае Испас.

— В жизни не слыхала.

— И все-таки я есть, — пытаюсь выдавить из себя бледную шутку. — Супруг дома?

— Может, он и дома, да только не здесь его дом. Ты его дружок, говоришь, а сам не знаешь, что мы десять лет как в разводе…

— Простите… — бормочу я.

— Ах" простите", мать свою прости! — вдруг взрывается женщина. — А я сыта по горло вашими" простите". Мне покой когда-нибудь будет? Сколько лет прошло, а все его дружки, кореши, гнусь всякая около моего дома ошивается. Я что, проклятая, что ли?

— Полегче, полегче, я сейчас все объясню.

— Проваливай лучше, чтоб я больше имени этого не слышала, бедная я бедная, сынок мой сирота! Злодей, погубитель, чтоб его косточкам гнить меж четырех досок, чтоб его черви съели вместе с печенками, потрохами, вместе с сердцем, которого отродясь у него не было! Думал он, что у него жена и дитё, когда в подлые дела впутался, с подлыми бабами связался, эти бабы ему последние мозги набекрень свернули, там он теперь, где ему и место, чтоб ему живым оттуда не выйти!

Мы стоим на пороге, почти на улице, и из соседних дверей уже начинают высовываться любопытные головы. Я беру ее тихонечко под локоток и легонько подпихиваю внутрь, в тесные сени. У нее пена на губах, и мне с трудом удается врезаться в поток проклятий.

— Минуту, милая, твой муж, бывший то есть, уже отсидел. Вышел несколько недель назад. Я думал, он к тебе заходил, и…

Струя бьет с новой силой:

— Заходил? Я ему зайду, несчастному, я ему башку сечкой размозжу, я его на терке сотру! Чтоб тому пусто было, кто его на волю выпустил, чтоб ему в вечном огне гореть, чтоб…

Нет, тут ничего не поделаешь. Я оставляю ее извергать пламя в одиночестве и выхожу на улицу. Медлю с минуту, потом плетусь к забегаловке, которую заприметил на углу. Иногда в таких местах можно разжиться интересными сведениями.

На полдороге слышу за спиной какое-то дребезжанье. Оборачиваюсь. Тебейка — младший подруливает на своем допотопном драндулете прямо по тротуару. Он переоделся в черный свитер и джинсы, ничем не приличнее, чем тренировочные штаны. Чуть не задев, он объезжает меня и, довольно лихо соскочив с седла, преграждает мне путь.

— Сигарета найдется?

Вынимаю пачку" Дипломата" без фильтра, протягиваю ему, чиркаю спичкой. Сам тоже закуриваю. Стоим, курим, приглядываемся друг к другу. Потом Тебейка — сын решается:

— Старика ищешь?

— Его.

— Мент?

— Откуда! Неужели похож?

— Да не то чтобы, А зачем он тебе?

— Дело есть, — говорю я и добавляю, с нежностью думая о капитане Петру Горе, который преподал мне когда-то полный курс бухарестского арго: — Верняк: пятнадцать кусков.

— Дело чистое?

— Как в аптеке. Где его найти?

— Постой, не борзей, — осаживает меня юноша. — Мне что отломится?

— Кусок пойдет?

— Сойдемся на полутора.

— Заметано. Тарахти.

— Фанеру вперед.

Теперь мне приходится его осадить:

— Полегче, корешок. Откуда я знаю, что ты меня не берешь на понт?

— Я что, не сын ему? — говорит юноша не без некоторой гордости.

— Это я уже усек, только твоя мать говорит…

— Маму не трожь, ее на том уроке не было. Так как?

— Ты его после отсиделовки видел?

— Я его видел. Мама не знает, она старика на дух не переносит. А я — другой разговор.

— Где он остановился?

— Фанеру!

Вынимаю из кармана пачку денег, отсчитываю сто пятьдесят леев и подаю ему. Глаза у него так и искрятся. Форменным образом.

— Давай, тарахти.

— Я не знаю, где у старика крыша. Никто не знает. Но месяц назад, когда он срок отмотал и вышел, он меня подстерег на улице и сказал так: "Если будет во мне нужда, поди к дяде Ромикэ и вякни, чтоб он мне свистнул".

— А это кто, Ромикэ?

— Бармен из" Трех кошек", он старику троюродный брат. "Три кошки" — это где такое?

— Вообще называется" Жариштя". Отличный кабак, подле Обора. Подойди к дяде Ромикэ и вякни, что я тебя послал.

— Так он мне и поверил. Пошли вместе.

— Не могу, меня маруха ждет. Скажи, что ты от Дудуша Фрайера, тогда он будет знать, что ты свой. Лады?

— Лады, Дудуш.

Ни с того ни с сего заморосил гнусный дождичек, так что приходится ускорить шаг. Войдя в" Жариштю", я понимаю, что" Три кошки" — вернее. Кроме крепких напитков, тут ничего не подают, так что вывеска с названием знаменитого виноградника совсем не к месту. Зато в ногах у посетителей шныряют три кошки во плоти, одна паршивее другой.

Подхожу к стойке и заказываю коньяк. Если Дудуш не соврал, тип, который подает мне рюмку, — это и есть дядя Ромио. У него огромная лысина в виде груши, начинающаяся со лба, щетина на подбородке, лиловые мешки под глазами, одет он в халат, который когда-то был белым. Предложенный мне напиток гармонирует с пейзажем: желтоватая жидкость имеет сомнительный вкус и пахнет одновременно хлоркой и медицинским спиртом,

— Что это за коньяк?"Дачия", пейте на здоровье!

— Ага, — бормочу я, — видно, поэтому я не узнал букет… Коньяк высшей марки, четырнадцать леев стопка!

А, так бы и говорили, тогда понятно. Отпиваю еще глоточек, прежде чем перейти в атаку.

— Это ты Ромикэ?

Он самый. Ремус Балабан, к вашим услугам. Меня к тебе послал Дудуш Тебейка.

— Племянничек?

— Он. Велел тебе сказать, что я от Дудуша Фрайера, дескать, так ты его лучше вспомнишь.

— Шутник!

— А что ты можешь дать адрес его папаши, он тоже шутил? Дядя Ромикэ морщит лысину.