Евгений Константинов - Рисунки Виктора Кармазова

— Привет, сестренка! — сказал Виктор, лихорадочно пытаясь вспомнить, когда же, в самом деле, он видел ее в последний раз.

— Витя, здравствуй. Заходи, — Машенька улыбнулась, пропуская его в дом. Потом закрыла дверь на крючок и пошла за ним. — Олежка ушел куда-то, а когда вернется, не сказал.

— А Настя? — он не мог отвести от сестры глаз и этим, кажется, немного смутил.

— На речку пошла, купаться. Я говорила, что дождь собирается, но у нее другой интерес — жениха себе нашла, — она подала ему чистое полотенце. — Сильно промок?

— Спасибо, не очень, — он вынет лицо и руки. — Если Настя стала такой же красавицей, как ты, то грех жениха не найти.

— Витя, что ты говоришь! — она еще больше засмущалась и убежала на кухню. Через минуту вернулась, держа в руках полную трехлитровую банку молока.

— Молочка попьешь парного?

— С удовольствием, сестренка.

Машенька достала из настенного шкафа зеленую эмалированную кружку, поставила на стол и до краев наполнила молоком.

— А ты будешь? — Виктор взял кружку.

— Пей. Я после тебя.

Он пил медленно, не сводя с девушки глаз. И она, не отрываясь, смотрела на него.

— А знаешь, если ты допьешь это молоко, то сможешь узнать мои мысли? — Виктор, улыбаясь, протянул ей кружку.

— Знаю. Может, мне твои мысли очень даже интересны, — Машенька быстро выпила оставшееся молоко.

— Ого! Да ты любопытная. И что же тебе, к примеру, интересно узнать?

— К примеру, как ты ко мне относишься, — сестренка провела по губам верхней стороной запястья, стерев появившуюся белую полоску.

Он как-то разом вспомнил время, когда сестренки еще не ходили в школу. Всякий раз, когда он подходил к их дому, Машенька и Настенька наперегонки бежали его встречать, бросали на шею, а он по очереди носил их на руках и обязательно угощал ирисками. Кажется, у сестренок было постоянное соперничество, — кому из них он больше уделит внимания.

— Милая Машенька, я тебя очень люблю, — сказал он как можно нежнее.

— И я тебя, Витя, очень сильно люблю.

Виктор даже растерялся — так серьезно она это сказала.

— Ну, конечно. Мы же с тобой родственники, пусть хоть и дальние. Но все равно — брат и сестра.

— При чем здесь брат и сестра, — Машенька махнула рукой, словно прогоняя надоевшую муху.

— Как причем? — еще больше растерялся он. А она шагнула к нему, отчего у Виктора замерло сердце. Закрыв глаза, Машенька прошептала, а ему показалось, что свежий ветер прошелестел зелеными березовыми листочками:

— Витя, поцелуй меня, пожалуйста.

— Конечно, — он наклонился и бережно чмокнул ее в загорелую бархатную щечку.

— Я же тебя по-взрослому просила!

— А ты знаешь, как взрослые целуются?

Машенька не ответила.

— Может быть, и меня научишь?

Виктор не успел опомниться, как сестра, поднялась на мысочки, обхватила его руками за затылок и, притянув к себе, прижалась своими мягкими губами к его губам. Он почувствовал, как лизнул его ее язычок, и как слегка куснули за губу ее зубки, и тут же Машенька отскочила от него, пихнув руками в грудь, и опять убежала на кухню. Виктору стало жарко и, чтобы собраться с мыслями он решил выйти под дождь — освежиться. Но на крыльце нос к носу столкнулся с Петлей и его корефаном Терехой…

— Да что с тобой, дружище!? Очнись, очнись!!!

Виктор рывком сел и увидел перед собой испуганное лицо Никиты, а за ним — Антона с чудесной страничкой в руках.

— Отдай ее мне! — Виктор выхватил у слепого друга страничку, поспешно сложил, убрал в задний карман джинсов. Шмыгнул носом, облизал губы, почувствовав на языке вкус крови. Сколько же он ее пролил после того, как впервые взял в руки подарок Александра Ивановича!

— Ты — как? — спросил Никита.

— Уже утро? — проигнорировал вопрос Виктор, уставившись в окно.

— Ну, да. Я полночи роман твоего знакомого читал, а другую половину ночи мне все это снилось. Монастырь, Истра, шпана, девчонки… Мужик пишет, словно своими глазами все видел.

— Вот-вот…

— Что — вот-вот?! — вскипел Никита. — А то, как Петля деда зарезал, он тоже своими глазами видел?!

— Ты про старца, которого фашисты ослепили? Так это же художественный вымысел.

— Вымысел? Ослепили? — одновременно спросили Никита и Антон.

— В романе этот старец больше трехсот лет прожил, — принялся объяснять Виктор Антону, то и дело, шмыгая носом. — Благодаря оберегу, дарованному так называемым «нефритовым голубем». Но это не уберегло старца, ни от гестаповца, который ему глаза сигаретой выжег, ни от Сани Петляева, который в конце семидесятых ему горло перерезал. Такую вот книгу мой знакомый написал.

— Глаза… сигаретой… — Антон нащупал стул и присел на край.

— Извини, дружище, — Виктору стало не по себе, и Никите, кажется, тоже.

— И что потом с тем гестаповцем стало? — спросил Антон.

— Не знаю. Не написал об этом мой знакомый. Зато тот самый Петляев, который старца зарезал, в конце книги погибает — падает с самой верхотуры Воскресенского собора и разбивается…

— Что же твой писатель гестаповца не наказал? — вздохнул Антон.

— Спрошу при случае. Может, у него в задумках продолжение нетленки написать.

— Да черт с ним, с продолжением каких-то там нетленок! — не выдержал Никита. — Ты лучше объясни, почему весь в кровищи? Я дома проснулся, словно беду почуял. Прибежал сюда, еще с улицы крики услышал. Смотрю, — ты на кровати и, вроде бы спишь, а Антон сидит за столом и ластиком по бумажке трет. Я еще у него спросил, кто кричал? А у тебя вдруг — кровища из чухальника фонтаном, словно кто-то невидимый со всего маху приложился.

— Ну, да, правильно, — Виктор в очередной раз шмыгнул носом. — А потом — раз, и все резко так прекратилось. Верно?

— Верно.

— Ну, вот и ладненько, и говорить больше не о чем, — решительно сказал Виктор и поднялся. — Все, пора на электричку. Антон, спасибо тебе за приют, — он пожал руку хозяину дома.

— Может, чайку? — на всякий случай предложил тот.

— Нет, спасибо, побегу, а то опоздаю…

На самом деле, если бы Виктор опоздал на ближайшую электричку, не случилось бы ничего страшного — по расписанию до обеденного перерыва в Москву отправлялись еще две. Просто Виктор хотел прекратить разговор в доме Антона. У Никиты по поводу этого были другие соображения, и он сказал, что проводит дружищу до станции, где у него якобы были какие-то дела.

— Может, все-таки объяснишь, что происходит? — спросил хмурый Никита, когда они пересекли клеверное поле и вошли в лес по ведущей на станцию старой тропинке.

— А ты поверишь? — Виктор остановился и посмотрел на друга в упор.

— Если скажешь правду — поверю, — серьезно сказал тот.

— Правду…

— Дружище, я в любом случае по твоим глазам пойму, врешь или нет.