Ирина Асаба - Бриллианты в шампанском

— Это ж на какие шиши он себе домик такой отгрохал? — вытаращив глаза, бормотал он про себя. — Это ж он на мои денежки барствует! Как сыр в масле катается… Манну небесную кушает, а я плевелы клевать должен? Ах, ах, ах! — покачивал он головой, нажимая кнопку звонка. Ворота открыла Лера.

— А… Феофан Феофанович! Здравствуйте. Что так рано? Не спится? Город надоел? Ну, проходите, проходите. Я сейчас уезжаю, поэтому не могу вам внимание уделить. Пойду Павла Александровича разбужу, он еще не встал, соня!

— Вы, Лерочка, меня удивляете. Какой у вас цвет лица и вид такой благородный. То поломойка, то царица. Нет, право — есть женщины в русских селеньях…

Они прошли мимо манящего прохладой бассейна к дому и поднялись на веранду.

— Спасибо. Куда денешься? Надо выглядеть. Мне же на работу ехать. Да вы присаживайтесь, — предложила она гостю, вводя в гостиную.

Тот присел на краешек резного дивана очень аккуратно, боясь раздавить своим немаленьким весом это изящное произведение искусства. Антикварный, на тонких точеных ножках диванчик и впрямь был хорош. Феофан Феофанович, словно выброшенная на берег приливом рыба, то открывал, то закрывал рот.

— Этого не может быть! Сколько же это может стоить? Тут же сплошной антиквариат! Музей! Кремль! Какая жизнь у людей! А я!

— Здравствуй Фофа, — приветствовал гостя Павел Александрович, войдя в гостиную. — Зачем пожаловал?

— Приветствую, Паша, — расплылся в улыбке тот, стараясь скрыть не отпускающий его нервный трепет. — Да я, родной, посоветоваться с тобой хотел, а ты, вишь, пропал, спрятался. В хоромах, за каменными стенами от народа скрываешься! — И он снова стал оглядываться по сторонам. — Хорошо у тебя тут.

— Неплохо, — отозвался Павел Александрович. — Ты ближе к делу давай. Случилось что?

— Случилось, случилось. У меня дружок один умер, царствие ему небесное, — Феофан Феофанович мелким крестом осенил лицо. — Мы вместе с ним на заводе работали. Вместе камни носили. Так у него их осталось, может, поболе моего будет. Мои-то уж кончаются, а у него все лежат. Я как-то прокололся, что начал, мол, свои помаленьку сбывать, у него, может, от этого и инфаркт случился. Когда в больницу забрали, я его проведал. Чувствовал он, что недолго протянет. Просил жене помочь. Рассказал, где свои спрятал. Просил только жене не говорить. Жена-то дура. По молодости. Он ее из деревни взял, и ни черта она в наших делах не соображает. Ну, как? Пойдем квартиру брать?

— Как это брать? — строго взглянул на него Павел Александрович.

— Как брать? Очень просто! Заберем все из тайника, а жене потом деньжат подбросим. Мол, друзья детства. За все хорошее, что он для нас в жизни сделал. А?

— А тайник где? В квартире?

— В квартире.

— Не умею воровать, — вздохнул Павел. — Никогда этим не занимался, а на старости лет тем более не стану.

— А за что ж сидел? Воровать он, видите ли, не будет! Чистеньким хочешь остаться?

— О чем вспомнил… Это когда было! Быльем давно поросло. Да и не у людей воровал, у государства.

— Да ты пойми, дурень! Это не воровство! Если бы дружок мой не хотел, чтобы я камушки забрал, то уж, наверное, он мне тайну свою не доверил бы. Тут мы благое дело сделаем. А что жена с ними делать будет? Только толкнуть попробует — сразу засыпется. Мы же ее от тюрьмы спасаем! Можем вообще промолчать… У них пятиэтажка, скоро под снос пойдет. Сам понимаешь…

— Так давай расскажи ей все. А уж дальше пусть сама решает, что с камнями делать. Через нас продавать или одним местом на них сидеть. Может, они будут ей дороги как память о безвременно ушедшем муже.

— Не… Не пойдет. Во-первых, мы засветимся, если она решит без нас все провернуть, и попадется. Все. Нам тогда крышка. Во-вторых, жалость-то у тебя есть? Хоть бы к пожилой женщине участием проникся. Каково ей на старости лет узнать, что ее муж государство столько лет обворовывал. А? Ты об этом подумал? Ее же тоже может кондратий скрутить. В могилу ее свести хочешь? Креста на тебе нет, Пашенька! Подумай… А мы с тобою потихонечку, полегонечку…

— Да как же ты себе это представляешь? — не на шутку разволновался Павел Александрович и стал быстрыми шагами ходить по гостиной.

— Элементарно, Ватсон, как говорит моя внучка Лизонька. Мы вдову навестим. Выразим соболезнование. Бутылочку с собой прихватим, посидим. А потом клофелинчику капнем, она и уснет.

— Клофелинчику?

— Паша, ты меня удивляешь! Ты что, телевизор не смотришь? Таблетки в водку бросаешь, и человек отключается. Ну… на какое-то время.

— А вдруг ей станет плохо? «Скорую» вызывать придется? Не-е-ет! Делай все сам. Зачем я тебе нужен?

— Сам, сам! Мало ли… Посторожить хотя бы. Нет, одному никак. Да и вообще, ты отрабатывать деньги собираешься? Ишь, каких хором понастроил, обставился раритетами…

— Да это все не мое, — пытался оправдаться Павел Александрович.

— Суду будешь доказывать, что твое, а что не твое. А на чьи денежки, Паш? На мои же! Я столько лет на производстве угробил, поседел до срока, каждый день по лезвию бритвы ходил. Ты на чьи деньги процветаешь? Трутень ты, Паша. Гриб-трутовик. За мой счет живешь! — уже брызгал слюной гость. — Небось посредник-то гроши имеет, или ты сам камни сбываешь, не отходя от кассы? А мне гайки вкручиваешь — риск, таможня…

— Я трутень? — вспыхнул Павел Александрович. — Да ты забыл, что ли, как в ногах у меня валялся, умолял наладить канал реализации? Тебе тех денег, что у тебя есть, до смерти не истратить.

— Смотря как жить. Смотря как жить, Паша. Вот когда мы и дружковые камушки толкнем, тогда я спокойно начну свои тратить. Светиться просто не хочу. Мало ли что.

— Да когда же ты тратить-то собираешься? Сколько тебе жить осталось? На погост скоро, а ты все себя завтраками кормишь.

— Не читай мне мораль. Как хочу, так и живу. Может, я хочу, как старуха Сандунова, ну та, у которой бани в Москве были… Велела она себе гроб деньгами выложить. Выполнили ее просьбу. Похоронили, как велела. Потом наследникам захотелось денежки вернуть, выкопали они гроб, стали вскрывать… А оттуда змея выползла. Говорят, что в нее вселилась душа Сандунихи… Так и я. Что хочу, то и буду со своими деньгами делать.

— Действительно, делай, как знаешь. Что я тебя учу. Небось не мальчик, — отмахнулся от гостя Павел Александрович.

— Но у меня к тебе еще одно дело есть. Со следующего раза, как твой связник поедет, прибыль делить будем пятьдесят на пятьдесят.

— С какой это стати? — вскинулся Павел Александрович. — Никаких пятьдесят на пятьдесят! А риск? О риске ты подумал? Сидишь на своих камнях и в ус не дуешь. А человек за границу их перевозит! Через таможню! Жизнью, можно сказать, рискует. Знаешь, какая статья за контрабанду? Знаешь, какой срок? А ты говоришь, пятьдесят на пятьдесят!