Мила Бояджиева - Лабиринты надежд

— Хотите мой фирменный коктейль? Вы не против «кампари»?

— Из ваших рук, графиня, я принял бы даже яд.

Они рассмеялись. Сид с облегчением опустился в удобное кресло. Арчи не ошибся: Снежина была и осталась милейшей женщиной.

— Вы не пробовали играть на сцене? — Поставив на столик бокалы для себя и гостя, графиня села напротив.

— Пробовал. Получилось скверно. Я вообще многое пробовал — и рисовал, и пел. Даже танцевал… — Сид поморщился. — Противные воспоминания.

— Я думала, вам свело челюсть от моего коктейля… В вашем возрасте не может быть противных воспоминаний. Тяжелых, — допустим. Лишь потеря близких может ранить нас, пока мы юны. Все остальное, причинившее боль, стоит поскорее выкинуть из головы. Поверьте, настоящие бури ещё впереди.

Сидней поднял на неё злые глаза, борясь с искушением. Его так и подмывало выпалить этой благополучной, холеной даме: «А если бы ты осиротела в семь, если тебя подставлял собственный дядя, а человек, спасший от самоубийства, пытался изнасиловать?.. Это тоже не стоит считать мерзкими воспоминаниями? И так легко выкинуть из головы?» Но он промолчал, стиснув зубы. Заметив это, Снежина поспешила исправить оплошность.

— Простите, Сидней… Кажется, я влезла, куда не следует. У меня была лишь одна тяжелая потеря — я овдовела очень рано. Но вскоре судьба засыпала меня подарками. Как видите — жаловаться мне грех. Софи — славная девочка. У меня любящий, совершенно безупречный муж, давший мне титул и состояние, и сын-школьник. Голубоглазый неженка, плачущий от оцарапанного пальца.

— Зато Софи — сорви-голова.

— Вы заметили? Это хорошее качество на взгляд современного юноши? Ведь вам не больше двадцати трех?

— Двадцать четыре… — Сид вспомнил о сочиненной Арчи «легенде». Вернувшись из России в 72-м, отец вскоре женился и родился я. Дело в том… В Крыму произошел крупный скандал, был убит большой партийный шеф… У отца — ведь он был журналистом, — сломалась вся карьера. Русские обвинили его в диверсии, в шпионаже… — Сид достал письмо и коробку с сувениром. — Но, клянусь, графиня, он до сих пор с восхищением вспоминает о вас… Если б вы слышали, как отец говорит о тех днях…

Графиня пробежала письмо, открыла коробку и рассмеялась:

— Мило, очень мило! Русский сувенир… Господи, ведь это было словно в другом веке… СССР, Берлинская стена, мы пели гимны и бичевали нравы капиталистов… Только ведь ничего не было, Сидней. У нас с Арчи ничего не было. Уже в те времена я была безумно влюблена в своего будущего мужа. Мирчо был старше меня на целую четверть века. Мне нравились зрелые, умные, солидные мужчины… Как вам кажется, это может передаться по наследству? Мы так похожи с Софи…

— Чрезвычайно! Будто сестры… И вам, конечно, известно, что ваша дочь имеет кучу поклонников.

— Это ещё откуда такие сведения?

— Вы спросили мнение представителя нового поколения. Я его высказал. За такими девушками обычно ходит целый хвост. Но… вы говорили, графиня, о любви…

— Снежина… Вам не трудно выговорить это имя?

— Напротив — приятно. Кажется, что за окнами гудит метель. — Сида несла волна импровизации. Его считали артистичной натурой, умеющей подстраиваться к обстоятельствам. Элегантный дорогой костюм, галстук, вся атмосфера замка заставляла парня держаться с особой галантностью. Он ни за что не смог бы изъясняться столь выспренно, будучи одетым в потертые джинсы. Кроме того, было нечто подлинно-утонченное в самой хозяйке замка. Желая ей понравиться, Сид интуитивно настраиваясь на необходимую интонацию.

— Я бы написал ваш портрет в серебристых тонах. Да, в серебристых. Но непременно — озаренную розовым солнцем. Бывают такие часы на рассвете или вечером, когда по небу разливается алый закат… — Сид внезапно смутился. Обычно он легче врал, чем откровенничал. Но сейчас у него вырвалась правда женщину словно озаряли теплые лучи. Сид живо представил, как должен выглядеть её портрет. И тут же мысленно поправил себя: прекрасный облик, съедаемый мерзкими червями. Увы, он знал истинную цену хозяев жизни. Дерьмее дерьма.

— Вы мне нравитесь! — Снежина решительно хлопнула в ладоши. — Я покажу вам свои картины, оранжереи и… И наверно, спою. Рисованию и пению меня учили итальянцы.

— Мой дядя в Милане читает лекции в Академии художеств. Он скульптор и живописец. Джузеппе Амирато.

— Боже, как тесен мир! У меня есть «Пьета» его работы. Снежина насупила брови, выстраивая мгновенный план. — Вы остаетесь на ужин. Никаких отказов.

— Не откажусь. Я путешествую почти бесцельно.

— Значит, у вас найдется пара свободных дней? Дочь устраивает в субботу бал. Она учится в Париже и привезла с собой друзей. Из здешних должны прибыть тридцать человек.

— Я видел чрезвычайно живописных всадников. Теперь понятно, кто они. Сидней с тоской взглянул на очаровательную хозяйку замка. — Мне надо поговорить с вами.

— Сколько угодно. Только не сейчас, ладно? Вы остаетесь на уик-энд. Мы посвятим время прогулкам, искусству и скучнейшим деловым беседам. А теперь, дорогой друг, Лиз покажет вам комнату. — Она позвонила в бронзовый колокольчик. — К ужину смокинг не обязателен. Муж в отъезде, и мы вовсю хиппуем. — Протянув благоухающую руку, она распустила узел на галстуке Сиднея. — Эту ненавистную деталь пока можете забыть.

Чемодан Сиднея, до обидного маленький, принесли в гостевую спальню. Здесь все было выдержано в благородных холодно-синих красках. В предгрозовом полумраке сизых тонов ярко белел букет королевских лилий. Оглядевшись, Сид присел на кровать, в изголовье которой поднимался задрапированный лазурным штофом балдахин. Голубая спальня! Не издевается ли над гостем госпожа графиня? Возможно, обаятельная красавица, так легко увильнувшая от делового разговора, что-то пронюхала о планах Гудвина. И поэтому сразу же заявила о богатстве мужа… Воспоминания о крымском лете постаралась превратить в чисто лирические. Неужели… неужели клад Арчи здесь? — Сид с отвращением оглядел хрустальные бра, зеркало над камином в роскошной раме, пузатое бюро, украшенное перламутровой инкрустацией… Бесценный антиквариат? Хорошая подделка? Наследие Флоренштайнов или следствие попавшей в руки графини кассеты с пленкой?

Закрыв глаза, Сид застонал… Чудесный день, милая дама и все сказочное окружение вдруг вызвали взрыв агрессивного раздражения. Он знал, что такие приступы иногда кончались дракой, погромом, попыткой нанести увечье себе или другим. Дрожащими руками достав из чемодана дорожный несессер, Сид извлек флакончик с зелеными капсулами и проглотил одну, запив водой из вазы. Лилии он швырнул в окно. Цветы застряли в тонкой, изящно драпированной шторе.