Вячеслав Барковский - Русский транзит 2

И зверь пошел на него. Пошел с трудом, словно пробиваясь сквозь какую-то невидимую глазу вязкую преграду. Полы бледно-серого плаща его надулись ветром, как паруса шхуны. Глаза сверкали красным огнем, а лицо — бич никак не мог уловить его выражение — вдруг искривилось. По мере того как бич все быстрее, все легче произносил слова псалма, зверь шел все медленнее, все тяжелее… Наконец он остановился всего в нескольких шагах от бича: тонкое лицо зверя было исковеркано какой-то нечеловеческой мукой…

Все еще боясь зверя, но уже не боясь той смерти, которую зверь ему уготовил, бич вдруг неожиданно для самого себя сведенными воедино большим, указательным и средним пальцами крестообразно рассек перед собой воздух, осеняя зверя крестом, нет, скорей ограждая им себя от этих огненных глаз. И, запрокинув голову, зверь закричал…

Хмурое Утро оторвал голову от мешка и сел, стирая со лба пот. «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним…» — ясно, как будто на странице книги всплыли в его сознании строки Апокалипсиса.

«Вот до чего Питер довел — уже и кошмары снятся! — подумал он, скорбно покачав головой. — Надо же, я во сне перекрестился. Наяву не крестился, а тут во сне угораздило. И псалом прочитал. Но ведь я же его не помню наизусть? Странно это все… Или во сне я — уже и не я вовсе? Фу-у, что за чертовщина!»

Бич прислушался. В пакгаузе кто-то был. Два человека тихо беседовали где-то у самых контейнеров. Хмурое Утро осторожно высунулся из-за ящиков и всмотрелся в густой сумрак. Он увидел лишь силуэты разговаривающих, но сразу узнал их: одним оказался Эдуард Львович, то есть Леонид Михайлович, а вторым — молодой человек в сером плаще, который только что приснился бичу зверем с огненными глазами.

— Ну как твой замысел? — спросил Леонид Михайлович. — Все конечно как всегда удалось?

— Все по сценарию. Артисты играли ту пьесу, которую написал я! — Молодой человек был немного возбужден.

— А нельзя было обойтись без твоих эффектов?

— Нельзя. Разве можно отказывать себе в удовольствии? Я люблю красивую игру: руку бы отдал за возможность посмотреть эту комедию еще раз!

— Ну уж и руку! — Леонид Михайлович похлопал молодого человека по плечу. Сегодня утром я улетаю. И ты тоже тут не задерживайся. Сделаешь дело — и на самолет. Вот твой билет. Оставаться тут будет опасно, реакция может последовать в течение нескольких дней, и тогда… Да, о твоей операции я похлопочу. У них там пластическая хирургия на уровне, так что не переживай.

— А я и не переживаю. Мне она, в общем-то, не нужна… Слушай, Леня, а тебе людей-то не жалко?

— Каких людей?

— Да тех, кто здесь, На этой земле живет: всякие немощные старики-неврастеники, старушки-блокадницы, розовощекие дети и чадолюбивые их мамочки, а? — усмехнулся молодой человек. Ведь они все уже обречены: порошок убьет их всех. И ведь именно ты подписал им смертный приговор. Ты же врач, Леня Или забыл, как в белозубой юности своей клятву врачебную давал? Ну хорошо, пес с ней, с клят вой этой! Но совесть-то, совесть вещь человеку неподвластная! Ленечка, она тебя загрызет И деньги, которые тебе заплатили уже и еще заплатят, не спасут. Ведь не спасут, доктор…

— Перестань, Марсель! — отрезал Леонид Михайлович. — Думай лучше о себе, а обо мне не надо. Я сам как-нибудь позабочусь и о клятве, и о совести. Только с каких это пор ты о совести заговорил? Ведь у тебя-то ее нет!

— Верно говоришь, Леня. Но мне она и не нужна. Однако у людей обычно, дорогой мой эскулап, совесть хотя бы в малых дозах да присутствует. Вот и у тебя она есть, только ты боишься себе в этом признаться! А она тебя съест, изнутри выест! — И Марсель металлически засмеялся, запрокидывая голову к потолку. — Ладно, езжай, доктор. Порошок на месте, а больше мне ничего не надо. Завтра я развею его по полям…

— Не смей! Я договорился с Красным Бором. И потом, по условиям контракта, мы должны именно захоронить его, а не выбросить на поля.

— Но ведь ты ж его как удобрение оформил?

— Брось дурачиться, парень. Пошли отсюда… Что-то никого из рабочих не видно. Когда же они мой контейнер красить собираются? Да, слушай. Марсель, тут один мой закадычный друг адмирал Петр Алексеевич — ты его помнишь! — с архипелага прикатил. Так вот, я боюсь, что он может нам тут здорово напортить. Дело в том, что… — И Леонид Михайлович с Марселем вышли на улицу.

Бич вдруг осознал, что он, напрочь забыв о своем укрытии, стоит в полный рост, возвышаясь над ящиками и вытянув вперед шею…

«И стал я на песке морском и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадем, а на головах его имена богохульные. Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него — как у медведя, а пасть у него — как пасть у льва: и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть… И дивилась вся земля, следя за зверем: и поклонилась дракону, который дал власть зверю, и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним? И даны были уста ему, говорящие гордо и богохульно…»

Николай Николаевич хотел еще что-то сказать поверженному, но вдруг нечто огромное и стремительное, словно ураганный порыв ветра, выдавило в перевязочную раму вместе со стеклами и, как щепку, отшвырнуло старика к стене. Кореец успел среагировать и закрыть голову руками, но и его что-то тяжелое бросило навзничь.

Посреди перевязочной стоял двухметровый маляр с засученными до локтей рукавами; в одной руке у него было ведро с битым кирпичом. Увидев разрушения, которые произвел этот вурдалак, Лелик только открыл рот, не в силах сдвинуться с места и с трудом постигая, каким образом сюда, на второй этаж, словно пушечное ядро, влетела эта «машина». Кроме того, он увидел, как из оконного проема на него в упор смотрит равнодушное дуло АКМ.

Не дожидаясь, пока оглушенные придут в себя, маляр приподнял одной рукой за грудки, а другой сильно ударил урку кулаком в челюсть. Николай Николаевич при этом по-собачьи клацнул зубами: перекошенный рот его непроизвольно открылся, как у мертвеца, на прочь потерявшего интерес к жизни. Затем двухметровый подскочил к азиату, который, защищаясь, нанес маляру удар ребром ладони по ключице, но маляр на удар даже не отреагировал. Подняв Корейца за плечи, маляр швырнул его, как крысу, об стенку и добавил еще ногой по скуле — точь-в-точь как действовал сам Кореец в тот памятный вечер в «Белогвардейце». После этого маляр встал над замершим азиатом, на мгновение задумался и сквозь зубы произнес:

— Ладно, отдыхай, мормышка…

— А ты стой на месте, — сказал кто-то из оконного проема Лелику, который уже собрался спасаться бегством. — А вообще-то, ложись-ка ты на пол, голубчик.