Вячеслав Барковский - Русский транзит 2

— Послушайте, доктор, — с некоторым вызовом произнес Юрьев, — мне от вас ничего не надо, только скажите, где, в каком корпусе сейчас находится Леонид Михайлович и, если можете, проведите нас к нему.

— Что?! Они еще что-то требуют!

— Не требуют, милостивый государь, — вступил в пререкания Петенька, — а просят. У этого человека ваш Леонид Михайлович увез сына, и, естественно, ему, Петенька указал пальцем на Юрьева, — хотелось бы узнать, зачем уважаемый Леонид Михайлович это сделал, ну и, конечно же, вернуть сыночка домой. Кстати, любезный доктор, у вас есть дети?

— Это не имеет значения. Убирайтесь отсюда. Ничего я вам не скажу! Тоже выдумали: шастать по ночам с какой-то бредятиной в мозгах…

Доктор был крепкий парень. Пожалуй, даже слишком. Коротко остриженная голова тридцати-тридцатипятилетнего мужчины с сицилийским темпераментом сидела на толстой и мускулистой, как у борца вольного стиля, шее. Волосатые руки были грубы, а плечи настолько широки, что невольно возникал вопрос: а не коновал ли он? С такими физическими данными можно было в одиночку прооперировать и слона.

И этот доктор знал себе цену. Уверенной походкой, которой неведомы сомнения и страх, он подошел к Юрьеву и, схватив его своей левой с мгновенно налившимися тяжелой ртутью венами рукой за грудки, с легкостью отшвырнул к двери, словно замызганный халат после последней, утомительной операции перед летним отпуском в компании с какой-нибудь белокурой простушкой.

— Но-но, милейший, полегче! — восхищенный броском врача-атлета, сказал Петенька… и тут же, получив крепкий удар в скулу, с грохотом сел на пол.

— Да я тебе сейчас голову оторву! — с угрозой прошипел зло улыбающийся доктор и, приподняв Петеньку за грудки, собрался ударить его еще раз, чтобы уж наверняка успокоить того минут на двадцать, вероятно, справедливо видя в крепком и невозмутимо наглом очкарике своего основного на данный момент оппонента.

— Оставь его, Айболит!

Доктор обернулся и недоуменно посмотрел на подростка, в руках которого, как сторублевка в руках виртуозного Акопяна, вдруг буквально из воздуха возникла здоровенная пушка.

— Ты что, мальчик? — сказал доктор и, оставляя контуженного Петеньку на полу, двинулся на Максима, показывая ему свои голые руки.

— Стой, Айболит, стой на месте, иначе…

— Ну-ну, сынок, разве ты хочешь проковырять в дяде докторе дырку? — говорил он, медленно идя на Максима и уже понимая, что тот не выстрелит, побоится.

— И не одну! — сказал Юрьев и вонзил усы «шокера» в бычью шею Айболита.

Раздался хлопок, и доктора тут же, словно взрывной волной, бросило лицом вниз — прямо на стол с бинтами, склянками и медицинским инструментарием. Медсестра пронзительно взвизгнула от страха, как обезьянка Чичи, полагая что доброму доктору пришел конец…

— Кира, вставай, — теребил за плечо резко всхрапывавшую Киру Мироновну Марсель.

— Что?! Что такое?! Марсель, ты с ума сошел, зачем ты здесь, что ты здесь делаешь? — жена Игоря Сергеевича испуганно вращала глазами, озираясь по сторонам и тыльной стороной ладони вытирая с губ выражение безмятежной глупости, которое посещает во сне иные, отягченные сознанием собственной исключительности, головы. — А где Игорь? Куда он делся?

— В ванной.

— Что он там делает?

— Уже ничего.

— Что ты с ним сделал, ну, говори? Что?

— Ничего, успокойся. Он все сам сделал. Так что, слава Богу, обошлись без ритуального жертвенника. Ну, что ты на меня смотришь? Ты же этого сама хотела. Твой козлик перерезал себе вены. Не ори, а то весь дом разбудишь!

— Нет, это ты его. Я знаю! Ты убил его!

— Тебе жаль этого импотента? Кира, я тебя не понимаю. Да не вопи ты. Иди сама полюбуйся. Лежит там в собственном соку и улыбается сам себе в зеркальный потолок. Кстати, не ты ли ему зуб выбила? Одного не хватает… Похоже, кто-то ему доложил о грузе. Иначе с чего бы ему себе кровя пускать, да еще на пороге новой жизни, ведь с академством его ничего пока не известно? Ты ему ничего не говорила?

— Он сам вскрыл себе вены?

— Сам, выходит. А ты говорила — слизняк, тряпка… Ну все, мне теперь надо в больницу: если уж этот Юрьев смог вырваться от ментов и узнать о начинке контейнеров, то вполне, вполне мог пронюхать и о хозяине. — Это Марсель говорил уже себе, а не с завываниями всхлипывавшей вдове, которая, умирая от тяжести свалившегося на нее факта, однако судорожно пыталась перед трюмо навести хоть какой-нибудь порядок в развалинах былой красоты, вдруг оказавшихся вне спасительного прикрытия ланкомовской бутафории под безжалостным огнем хрустальной люстры.

— Не оставляй меня, слышишь? Хоть пять минут посиди со мной, иначе я тут сойду с ума… Там, в гостиной, в баре должен быть коньяк; принеси мне. Как нет?

— Коньяк он выпил — в ванной пустая бутылка стоит. Да не трясись ты так. Лучше выпей водки. Ты дала команду в порт по поводу контейнеров? Молодец! Ну, я пошел, а ты вызывай «скорую» и оформляй тут все…

— Ну и кабан! Ну и Голиаф! — восхищенно сказал Петя Счастливчик, с интересом разглядывая на полу нешевелящегося доктора, как ценный экспонат редчайшей формы жизни из недр краеведческого музея. — Вот это экземплярчик! Представляешь, Толя, ведь и он, мазурик, давал когда-то клятву Гиппократа! Вот это Айболит, вот это я понимаю: без лишних разговоров — прямо в зубы. Ему бы дантистом быть: работал бы и без анестезии.

— Петя, сейчас он придет в себя и сразу покажет тебе все, на что способен. Вяжи его.

Руки что-то невнятно бормочущего Айболита связали его же кожаным ремнем. Счастливчик взял со стола графин и обильно полил живой водой крутую голову поверженного Голиафа. Тот застонал и открыл свои блеска никелированной операционной глаза.

— Милейший, я и мои товарищи хотим знать, где в настоящий момент находится любезный Леонид Михайлович, в каком корпусе ваш коллега соизволяет ныне пребывать и, главное, какие такие врачебные подвиги вершит он этой ночью? спокойным голосом говорил Петенька, стараясь допросу с пристрастием придать доверительный тон исповеди. — У него наш мальчик; мы только заберем его и сразу же покинем это гуманное учреждение. Ни вас, ни вашего коллегу трогать мы не собираемся. Поймите, мы только хотим вернуть себе наше. Ну как, мой вопрос ясен?

Голиаф, совсем по-детски моргая своими маленькими глазками, смотрел на Петю Счастливчика, явно не сознавая, где он, что он и почему он… Наконец подсознание доктора вернуло его пошатнувшемуся сознанию смысл последней перед электрическим ударом картины, и, угрожающе зарычав, он попробовал рывком освободиться от пут.

— Зачем же вы так напрягаетесь? Когда будет надо, мы вас и сами развяжем. Ну так где же наш Леонид Михайлович? — продолжал Петенька.