Марк Раабе - Надрез

На лоб ему падает крупная капля. Габриэль поднимает голову. По небу плывут дождевые облака, серые, как груды шифера. Отдельные капли копьями устремляются к земле. Вскоре перестук дождя заглушает и вороний грай, и рев мусоровозов.

Стиснув зубы, Габриэль выпрямляется, стараясь не обращать внимания на головную боль. Он пошатывается, но ему удается удержаться на ногах.

«И что теперь?»

Ему нужен душ, новый телефон и укрытие. И за все это нужно будет платить.

Габриэль, невзирая на вонь, делает глубокий вдох. Сердце бьется часто-часто, холодный дождь смывает притупленность сознания. Он медленно пробирается по свалке в сторону, откуда доносится рев мотора. Мусор поблескивает, будто дождь покрыл его тонким слоем лака.

Габриэль пытается вспомнить, где в Берлине находятся свалки, но тщетно. Неважно, нужно поймать какой-нибудь мусоровоз… Проходит около получаса, прежде чем рядом с ним останавливается оранжевый мусоровоз Берлинской муниципальной службы уборки города, привезший на свалку очередную порцию мусора. Промокший насквозь и продрогший, Габриэль колотит ладонью по дверце с логотипом муниципалитета. Узколицый водитель опускает стекло, и в окошко высовывается голова с кустистыми бровями.

– Ну и ну, у нас уже бомжи по свалке лазят…

– Вы не могли бы меня подвезти? – Габриэль пытается перекричать рев мотора.

Водитель равнодушно смотрит на него, затем пожимает плечами.

– Ну, а куда надо-то?

– Шоссештрассе. К кладбищу Доротеенштадт.

– Запрыгивай.

С благодарностью кивнув, Габриэль забирается в кабину.

Около часа спустя мусоровоз, поскрипывая, останавливается перед главным входом на кладбище.

Дорожка, ведущая к могиле, врезалась в память Габриэля еще с тех времен, тридцать лет назад. Как хрустел сухой коричневатый гравий под ногами Дэвида, как они шли к свежевырытой могиле, распахнувшейся голодной пастью и поглотившей их родителей…

Сейчас гравий темный, влажный. Земля напиталась дождем, и камешки легко втаптываются в тропинку. Черная земля могил – вековечное, бренное Ничто, поглощающее лучи света.

Обессилев, Габриэль падает на колени перед могильной плитой. Дождь извилистыми струйками стекает по поблекшей золотистой надписи на красноватом мраморе:

Клара и Вольф Науманн

13 октября 1979

И вдруг его охватывает безграничная тоска.

«Этого ты хотел? – шепчет голос в его голове. – Это что, шоковая терапия?»

«Ты прекрасно знаешь, что мне тут нужно».

«Разве ты не понимаешь, что я был прав? Куда это все нас привело?»

«Ты просто пытаешься меня запугать».

«Нет, Люк. Это не я пытаюсь тебя запугать, это ТЫ боишься. И правильно делаешь. Ты ведь на самом деле хочешь, чтобы все оставалось по-прежнему, верно?»

«Это ТЫ так хочешь. Я хочу вспомнить».

«Я просто хочу, чтобы с тобой все было хорошо. И потому советую поступить так, как тебе будет лучше» .

«Хреновый из тебя советник».

Габриэль на четвереньках обползает мраморное надгробие. Вода затекает ему за шиворот, земля чавкает под ногами и руками. Колени на несколько сантиметров погружаются в топкую грязь. Нагнувшись, Габриэль принимается голыми руками выкапывать землю из-под плиты.

«Ты не боишься, что придется все это пережить еще раз?»

Но Габриэль не отвечает, он упрямо копает, яма становится все глубже. Под его ногтями – грязь.

«Будь осторожен, Люк! Будешь копать слишком глубоко – и докопаешься до их полуистлевших костей! »

Габриэль опасливо сглатывает, но копать не прекращает, и мягкая земля легко поддается под его пальцами.

«Нет, ну если хочешь, то копай, конечно, я не против. Я тоже хочу оказаться в каком-нибудь местечке потеплее. Только вот в прошлом рыться не надо» .

– Заткнись! – кричит Габриэль.

Его голос захлебывается, разносится по кладбищу и теряется среди равнодушных каменных ангелов, деревьев и надгробий. В голове вдруг становится тихо, и только слышен шорох дождя да завывания ветра. Будто одержимый, Габриэль принимается копать с удвоенной силой, расцарапывая пальцы, пока не дотрагивается до чего-то хрустящего. Он осторожно достает целлофановый пакет и разворачивает перемотанный скотчем сверток размером с сигаретную пачку. Дрожащими руками он рвет скотч и разворачивает целлофан.

Там лежит маленький серебристый ключ, похожий на короткий металлический штырь, только с зазубринами, которые подойдут к замку. На головке ключа нет ни гравировки, ни каких-нибудь указаний на то, от чего он, собственно.

При мысли о том, как он, провонявшийся, промокший до костей и одетый как бомж, войдет в филиал банка «Кредит Сюис» на бульваре Курфюрстендамм и заберет там содержимое своей банковской ячейки, Габриэль улыбается.

Но больше всего его радует то, что еще немного – и его ждет теплая кровать, сухая одежда и новый мобильный. Габриэль вытирает руки о штаны и, выпрямившись, сует ключ в карман, к SIM-карте Лиз.

Взгляд Лиз рассеянно блуждает по комнате. Она все время проваливается в сон и, поскольку сюда не проникают солнечные лучи, не чувствует, сколько прошло времени, хотя тут периодически включается и гаснет свет, задавая ритм дня.

Она слышит только свое дыхание. Ну, это хотя бы ее дыхание, а не шум аппарата искусственного дыхания. Ей уже давно достали трубку из горла, но дыхательные пути все еще болят при каждом вдохе.

К этому моменту Лиз уже изучила каждый сантиметр своей тюрьмы. Массивная металлическая дверь со смотровым окошком, которое открывается только снаружи. Зарешеченные неоновые лампы, оштукатуренные белым кирпичные стены, бетонный потолок. Встроенный в пол слив в центре комнаты, словно похититель собирается когда-то смыть ее останки в канализацию. Две решетки на вентиляции, одна на потолке, с вытяжкой, вторая – прямо над полом, для подачи воздуха. Винты со шлицем, удерживающие решетки. Столик рядом с кроватью. Капельница. Аппаратура. Емкость для мочи, трубкой соединенная с катетером.

Взгляд Лиз вновь и вновь возвращается к капельнице, и она в тысячный раз задается вопросом, что же за лекарство поступает из прозрачного пластикового флакона в ее вену.

Лиз слышит, как ключ проворачивается в замке, и замирает. Ее тело каменеет, во рту пересыхает, кожа под больничным халатиком покрывается тонкой пленкой пота.

«Пусть это будет не он, пожалуйста, пусть это будет не он!»

Ее молитвы услышаны. В комнату молча входит медсестра, запирает за собой дверь, меняет флакон на капельнице. В первый день она хотя бы перекинулась с Лиз парой слов, но с тех пор будто онемела. А ведь сейчас Лиз больше всего на свете хочется услышать человеческий голос, хоть пару фраз, хоть пару слов.