Андрей Троицкий - Амнистия

Три дня назад на одной из съемных квартир в районе Ленинского проспекта Тарасов осмотрел термос и остался доволен работой взрывотехника. «Нужно увеличить мощность, скажем, ещё грамм на двести», – сказал он.

Бузуев недовольно покачал головой: «Вы что, хотите, чтобы жилой дом рухнул?» «Дом не рухнет, – ответил Тарасов. – Крепкое здание, старинная постройка. Хочу, чтобы этот кабак, его хозяина и обслугу разнесло на мелкие части. За два дня справишься?» «Будет готово уже сегодня вечером», – ответил Бузуев. «Мне не нужно сегодня вечером. Нужно через два дня. Бросишь сообщение на мой пейджер, встретимся у входа в ресторан в семь часов вечера. Правда, ты можешь меня не узнать».

«Это как?» – вращал глазами взрывотехник. «Где твоя солдатская смекалка? Я хочу устроить небольшой маскарад. Хочу постареть лет эдак на двадцать, на тридцать. У меня в руках будет трость из красного дерева. Вот по трости меня узнаешь».

Тарасов рассчитался с Бузуевым, передал ему пустой портфель из свиной кожи, запер съемную квартиру. Тарасов решил впредь здесь больше не появляться. О квартире знает Бузуев. Мало ли что… Если Бузуева вдруг прихватят, молчать ему нет резона.

Все будет хорошо, – сказал себе Тарасов. Это его день.

Правда, сегодня жарковато, чтобы напяливать шерстяную тройку. Если сильно вспотеешь, может потечь грим. Но другого костюма все рано нет под рукой. А бизнесмен, что поделать, пожилой человек, немного мерзнет. Старая кровь, не бежит, а едва движется по жилам, она не греет даже в жаркие летние вечера. На горячих молодых девочек вся надежда. Тарасов усмехнулся.

Теперь голос и речь. Интонации должны быть мягкими, сам голос немного тонкий, козлиный. Не помешают старомодные обороты речи: моя милочка, пупсик, я томлюсь. Тарасов, смотрясь в зеркало, проблеял несколько фраз. Ничего, получается. Классический духарик с геморроем.

Он просунул руки в рукава пиджака. Плечи, подбитые ватой, мешковатость костюма надежно прятали мускулистую спортивную фигуру. Тарасов, надел наручные часы на кожаном ремешке, взял с кровати трость, ещё раз прошелся по комнате, наблюдая за собой в зеркало. Ни дать, ни взять – светский лев на прогулке. Пора выходить.

На Тверской большой выбор женщин.

К пяти часам бабочки начинают слетаться. На роль подружки наверняка найдется подходящая кандидатура. А столичная проститня просто обожает степенных клиентов, работы с ними немного, запросы традиционные, деньги есть. Главное же, пожилые люди – самые надежные, не кинут.

Тарасов вышел из подъезда, неторопливо перебрался на противоположную сторону улицы и не стал поднимать руку, когда мимо проезжали «Жигули». Ему казалось, что сейчас подобает проехаться в более солидной машине. Наконец, из-за поворота появилась темная «Волга, Тарасов сделал отмашку. Когда машина остановились, проблеял: „На Тверскую, молодой человек“. Водитель кивнул головой.

Через четверть часа Тарасов, велев водителю ждать, с видимой натугой выбрался с заднего сидения. Он встал на тротуаре и стал разглядывать девочек.

Эти двое, стоящие у самой лестницы в гостиницу, слишком молоды, почти дети. У другой девки, делающей вид, что гуляет по тротуару, вызывающий вид: много косметики, высокая прическа, бордовая цыганская блузка. Эта отпадает. А вот та, дальня, что стоит возле колонны, ничего.

Грива рыжих волос, тигровая блузка, короткая светлая юбка плотно обтягивает выпуклую задницу. Корма хорошая. Тарасов, постукивая тростью о тротуар, сделал несколько шагов вперед. И перед у девочки хороший, все при всем. Он приблизился к проститутке.

– Мадам, разрешите пригласить вас на скромный ужин.

Тарасов изобразил нечто вроде реверанса. Женщина подняла брови и смерила клиента оценивающим взглядом.

– Двести за ночь, папаша. И я вся твоя.

– Без проблем, милочка. Можно даже денежку вперед.

Скорее всего, сегодняшним вечером эта цыпочка умрет, – Тарасов всмотрелся в женские глаза. Красивая, даже жаль её. Но сколько стоит жизнь проститутки? Недорого. Цену она сама назвала – двести баксов. Пусть будет так.

– Вперед денежку – это необязательно, – великодушно разрешила проститутка. – Меня зовут Ира.

– Очень приятно. А меня зовут Станислав Васильевич. Пойдемте, Ирочка, к машине.

Тарасов показал наконечником трости на темную «Волгу».

Важный разговор с Германом Семеновичем Старостиным, главным режиссером театра, Локтев начал плохо, не на той ноте, начал с пререканий.

Старостину настроение с раннего утра испортила жена. Она объявила, что не едет вместе с театром на гастроли в Питер, как уславливались раньше, а отправляется в Крым к дальней родственнице. После утренней размолвки с женой Старостин был на нервном взводе и не собирался даже в мелочах уступать просьбам Локтева.

Старостин побродил по собственному тесному кабинетику, окна которого выходили в пыльный театральный дворик, упал в кресло и стал массировать виски кончиками пальцев.

– Вы, уважаемый, давите мне на психику, – сказал Старостин. – Не приходите на художественный совет, не являетесь на читку. Вы всегда отсутствуете. То вы болеете… То понос, то золотуха – так это называется. А теперь, когда мы решили, что ваша гениальная пьеса нуждается в доработке…

При слове «гениальная» Старостин презрительно скривил губы.

– Когда мы так решили, вы вдруг обиделись. У вас звездная болезнь. Вы зазнались. Решили вдруг, что вы второй Вампилов. С чего вы это взяли? Кто вам сказал такую глупость?

– Я не обиделся, я не зазнался, у меня нет звездной болезни, – Локтев поджал губы. – А про Вампилова вы мне сами сказали.

– Я сказал?

Старостин сморщил некрасивое лицо и превратился в совершенную копию обезьяны.

– Я не мог сказать такой глупости. Я говорю это вам в лицо: вы далеко не Вампилов. Вы с ним и рядом не сидели в одной грим уборной. А ваш опус утвержден в нашем театре только потому, что сейчас дефицит… Впрочем, хватит словоблудия. Вы соглашаетесь на изменения?

– Я только прошу не кромсать пьесу вдоль и поперек, – подал голос Локтев. – И не изменять место действия.

– Тогда объясните, почему действие пьесы происходит в небольшой военном гарнизоне?

Старостин запыхтел сигаретой.

– Почему бы и нет? Мой отец был военным строителям. Мои детство и юность прошли в небольших военных гарнизонах…

– Если бы ваш отец был космонавтом, действие пьесы разворачивалось в космосе? Артисты в скафандрах, на заднем фоне симпатичные звездочки. Но вот только трудно на театральной сцене сыграть невесомость.

– При чем тут космос? – застонал Локтев.

– А при чем тут военные гарнизоны? – крикнул Старостин. – Мы перенесем действие на подмосковную дачу, точнее в интернат для престарелых работников культуры. Мы так решили.