Андреас Эшбах - Нобелевская премия

Она снисходительно улыбнулась.

— Да, было дело.

— Домой, домой, домой, — верещал мальчик и сердито выгибался.

— Слышишь? — сказала Лена. — Надо идти.

— Да, — сказал я и отступил в сторонку. — Конечно. Извини, я… Я не хотел тебя… Ему, наверное, холодно, да?

— Ну уж только не холодно. Разве что скучно. — Она вдруг проницательно взглянула на меня. — Гуннар, что с тобой?

— Ничего. Правда ничего.

Она решительно достала из поддона коляски бутылку с питьём, отвинтила крышку над соской и протянула сыну, который воодушевлённо принялся сосать.

— Рассказывай.

Я открыл рот, чтобы заверить её, что рассказывать нечего, но потом меня словно прорвало, я выложил всю историю с Гансом-Улофом, историю с Ингой — фразами, которые в моих собственных ушах звучали бессмысленно, срываясь с губ вместе с белыми облачками пара, но Лена, казалось, всё равно всё понимала.

— Я сам это сделал, понимаешь? — сказал я в завершение дрожащим голосом. — Этот кошмарный мир, в котором я прожил всю свою жизнь, я создал себе сам. Я замуровал себя, воздвиг себе собственноручно тюрьму из страха и недоверия. Я хотел защитить Ингу, мою семью… но в итоге тем самым и погубил её. Как мне это исправить? Как выбраться из этого?

— Но, Гуннар, — тихо сказала Лена. — Ведь ты уже выбрался.

— Что?

Она отвела со лба выбившуюся прядь.

— То, что ты рассказываешь, может рассказать только тот, кто уже выбрался из этой тюрьмы. Снова исправить… Ничего не исправишь в том, что уже случилось. Но Инга бы не захотела, чтобы ты оставался в своей тюрьме, она бы хотела, чтобы ты жил свободным.

При этом она взяла мою руку, сжала её и улыбнулась. И тут же снова отпустила, потому что её сын опорожнил бутылку и снова начал хныкать, и действительно пора было идти. Я смотрел ей вслед, пока она с малышом не свернула за угол, в последний раз махнув мне рукой, и больше я её не видел.

Но когда сейчас я вспоминаю об этом, мне кажется, что меня бы уже не было в живых, если бы я тогда её не встретил и если бы она не пожала мне руку.

Остаток дня я прокатался на метро, бесцельно, без плана, с ослепшими от слёз глазами, смотрел в окна, ничего не видя, выходил на конечных станциях и снова садился в поезд, пока не совершилось чудо — иначе я не мог это назвать. Когда я снова вышел на поверхность, это было похоже на утро после кризиса высокой температуры: жар ещё не спал, но уже ясно, что дело идёт на поправку. Я опять был в состоянии понять, что показывают часы, и строить планы на ближайшее время.

В первую очередь я выполнил обещание: позвонил Софии Эрнандес Круз в Гранд-отель и рассказал ей, чем кончилось дело. Остальное время, оставшееся до закрытия магазинов, я потратил на восхитительно банальное занятие: подыскивал мебель для новой квартиры.

В половине девятого вечера я наконец вошёл в Senvito на Регерингсгатан. Интенсивный запах спагетти, томатного соуса и чеснока встретил меня вместе с кельнером, который спросил, заказан ли у меня столик. Его скептический взгляд привёл меня к осознанию того, что мне неплохо было бы полностью пересмотреть и свою внешность.

— Нет, — признался я. — Но я хочу посмотреть, нет ли здесь одного человека.

— Пожалуйста, — сказал кельнер и дал мне дорогу, но в этом слове прозвучало также: «Я за вами смотрю».

Тот, кого я искал, был действительно здесь. Более того, он и сидел, заметный и крупный, за тем же столом, где я надеялся его найти. Мужчина неизменных ритуалов.

— Вы видите меня удивлённым, — церемонно, но без малейшего удивления сказал мой бывший адвокат Туве Мортенсон и оглядел меня поверх своих узких очков. Я сел напротив него. Перед ним стояла большая тарелка «антипасти» и початая бутылка кьянти, которая гарантированно происходила из самого конца карты вин с самыми высокими ценами. — Но можно ли мне всё же исходить из того, что вы здесь не случайно и не только для того, чтоб поздороваться со мной?

— Это точно, — сказал я. — Я хотел бы вас кое о чём просить.

Мортенсон поддел вилкой сушёный томат, законсервированный в масле.

— На прошлой неделе вы доказали, что ещё знаете, где находится моя адвокатская контора. И теперь я спрашиваю себя, почему, — сказал он, сунул в рот кусочек, с наслаждением прожевал его, проглотил, запил глотком вина и продолжил: — вы берёте на себя риск помешать мне в моём, так сказать, священнодействии и тем самым склоняете меня к тому, чтобы я отказал вам в вашей просьбе?

— Просьб даже две.

Тут его брови поднялись.

— Это ещё хуже.

Я невольно улыбнулся.

— Во-первых, — сказал я и сцепил пальцы перед собой на столе, — я должен просить у вас прощения, что я вам помешал.

Мортенсон насторожился, проницательно оглядел меня.

— Не ослышался ли я: вы только что употребили выражение «просить прощения»? Ибо если мне померещилось, то я должен требовать, чтобы мне принесли другое вино.

— Вино, я думаю, в порядке.

— Вы меня успокоили. А то ведь оно свински дорогое.

— Во-вторых, я хотел бы просить вас о помощи одному моему другу.

Мортснсон отложил свои приборы, снял очки и основательно промассировал себе переносицу.

— Вечер чудес. Гуннар Форсберг проявляет заботу о ком-то другом, кроме себя. Сегодня я не смогу уснуть от восторга, что мне довелось пережить такой момент. — Он снова аккуратно надел очки и осмотрел меня, сощурившись. — Как я полагаю, это неотложно? Говорите же. Только тихо, если можно.

Я нагнулся к нему и вполголоса рассказал ему, что было известно о Димитрии. Сдержанная итальянская музыка заботилась о том, чтобы ничего из моего рассказа не дошло до соседнего столика, за которым, правда, сидела лишь воркующая парочка, у которой на уме было совсем другое.

Мортенсон предался поеданию артишока и затем спросил:

— Это дело в России — вы не знаете, о чём там речь?

— Нет. Но насколько я знаю Димитрия, он виноват, как Иуда.

— Хм, понимаю. — Он размышлял, пережёвывая. — Когда он был арестован? Во вторник? Это значит, насколько я могу судить, что в среду… но в среду был нобелевский день, такие вещи в такой день, скорее всего, не делают, значит, скажем так, в самолёт его посадили в четверг. Сегодня пятница, и она уже кончилась, а там выходные… Это значит, ваш друг в любом случае сидит уже в русской тюрьме. Хорошо, я посмотрю, что можно будет сделать. У меня есть кой-какие связи в Санкт-Петербурге, и найдётся коллега, который разберётся на месте.

— Спасибо, — сказал я.

Мортенсон наткнул на вилку толстый ломоть ветчины, сложив его вдвое.

— Могу ли я, пользуясь случаем, спросить вас, как вы собираетесь со мной расплачиваться? Поскольку это недёшево, должен вам сразу сказать.

— Деньги у меня ещё есть, не беспокойтесь.