Джослин Джексон - Я иду искать

— Жалко, — сказала я. — Я знаю, ты будешь скучать.

— Да, но ему там будет лучше. Он говорит, что вернётся в школу, к своим увлечениям. В Сиэтле он играл в баскетбол и… — она осеклась, поняв, что случайно назвала город. Он, очевидно, сказал ей, что это секрет. Я ничего не спрашивала, но эта девочка, которую я любила, сама раскрыла мне карты.

Я не собиралась пользоваться её оплошностью. Не собиралась. Но я не могла избавиться от мысли о том, что ещё он ей рассказал. Где работает его мать? Может быть. Лука же не знал, что я у неё на крючке. Во всяком случае, Мэдди не узнала, что меня шантажируют. Я хотела спросить, надавить, вытянуть. Но заставила себя успокоиться, как Ру, и желание улеглось.

— Я хочу есть, — сказала я, сделав вид, что не заметила её случайно вырвавшихся слов. — Поможешь папе вынести еду на улицу?

— Конечно, — ответила Мэдди, радуясь, что разговор закончился. Спрыгнула с качелей, и я пошла вслед за ней.

Ужин, с точки зрения стороннего наблюдателя, не представлял собой ничего особенного. Мы сидели на улице за столиком для пикника и набивали живот горячей едой. В паузах между рыбой и мясом я успевала кормить Оливера сладкой картошкой и отрывать кусочки булки, чтобы он мог жевать. Мы обсуждали планы на осенние каникулы и сорняки в саду, темы, не интересные никому за пределами нашей семьи. Но для меня каждая минута была бесценна. Мне хотелось остановить время, жить этим ужином, этим моментом всегда.

Но он, конечно, закончился. Я предложила вымыть посуду, если Мэдди вымоет брата, и она рассмеялась. Дэвиса, который ходил в магазин и готовил, освободили от остальных обязанностей, но он всё равно пошёл с Мэдди — Оливер любил купаться, и наблюдать за ним было весело.

Они были наверху, а я только закончила загружать посудомоечную машину, когда в дверь позвонили. Я почувствовала, как внутри всё напряглось. Господи, только бы это оказалась не Ру, придумавшая новый способ. Не сейчас. Не когда вся моя семья наверху. Приближался понедельник, и, хотя я надеялась, что она от меня отстанет, вероятность была в лучшем случае процентов пятьдесят. Я нервно побрела к двери. Если это мои последние выходные, прежде чем меня унесёт ураганом, я хотела наслаждаться ими как следует. Без Ру.

Я распахнула дверь, и за ней стояла не Ру. За ней стояла Шарлотта, которую я с трудом узнала в рыдающей женщине, скрюченной над коляской. Её лицо так распухло, что глаза почти не открывались, как у Ру на той фотографии. Но дело было не в синяках. Судя по всему, она прорыдала несколько часов, и огромные слёзы потоком катились по её лицу. Руби, сидевшая в коляске, тоже была заплакана и насуплена.

— Эми… — прошептала Шар. Слёзы мешали ей говорить. Я тоже была не в состоянии выдавить из себя ни слова. Наконец ей удалось выговорить: — Эми… Твоя подруга… Ру… она пришла ко мне. Она мне сказала… — больше она не могла произнести ничего. Рыдания сотрясали всё её тело, и я чувствовала, как моё сердце будто выкручивают. Ру не стала ждать. Она нажала большую красную кнопку, уничтожив мой последний день.

Я хотела шагнуть навстречу Шарлотте, но знала, что она дёрнется в сторону. Это было невыносимо. Я лишь теперь поняла, как ошиблась. Надо было продолжать игру. Надо было заплатить. Всё, что угодно было бы лучше, чем стоять с обнажённой душой перед Лолли Шипли, голубые глаза которой смотрели на меня так жалобно, будто она тонула.

— Господи, Шар… — мой голос надломился.

Она покачала головой.

— Сначала я ей не поверила. Я разозлилась и сказала, чтобы она убиралась вон из моего дома, но потом спросила у него. Это правда. Он признался. Он изменил мне, Эми, — она положила руку на круглый живот, защищая его. — Он мне изменил, и он от нас уходит. Он переспал с этой тварью Тейт Бонакко.

Я наконец смогла пошевелиться. Я шагнула ей навстречу, и она рухнула в мои объятия.

Ру принялась за Шарлотту.

Это было невыносимо, но я ничем не могла ей отплатить. Не теперь, когда Шар плакала навзрыд в моих объятиях и рассказывала мне свою ужасную историю.

— Эта жизнь не для меня, — сказал Филлип, обводя рукой уютный дом, маленького ребёнка, беременную жену. — Мы были слишком молоды. Я совсем себя не знал. Мне так жаль, Шарлотта. Оказалось, я не создан для семьи.

Тейт была не единственной, лишь последней из череды любовниц Филлипа. Он её не любил, он оставлял Шарлотту ради самого себя; он хотел жить один, только для себя. Моё сердце рвалось от жалости, но сквозь злость, ужас и тоску уже пробивался новый план; как и Ру, я умела мыслить стратегически. Не о себе. Об этом я решила подумать позже. А о том, каким может быть следующий шаг Филлипа и как мне помочь подруге.

Я поговорила с Дэвисом, и стратег, которого пробудила во мне Ру, печально отметил, что даже это сработало в мою пользу. Дэвис заметил, как я расстроена, и решил, что дело в Шар. Теперь моё поведение полностью оправдалось.

Он сказал, что Шар и Руби могут пока пожить у нас, но я ответила — будет неразумно оставлять дом пустым. Эта крупная недвижимость составляла почти всё их состояние. Филлип уехал, сказав своей морально убитой, рыдающей жене, что поговорит с ней потом, когда она будет «более адекватна», но он мог вернуться в любой момент. Мог там засесть, а этого я бы ему не позволила. Дэвис согласился и без слов понял, что я переночую у Шарлотты. Он поднялся на чердак, чтобы достать оттуда сумку с моими вещами, пока я уговаривала Шар вернуться в дом. Она упиралась и повторяла, что не пойдёт туда, даже если с ней буду я.

— Это нужно Руби, — сказала я и была права. Более хладнокровные доводы я оставила при себе, — весь её мир пошатнулся. Пусть она хотя бы уснёт в своей кроватке, со всеми своими зверюшками.

Мои слова размягчили и без того мягкое сердце Шарлотты. Доверив Оливера Дэвису и Мэдди, я отвела Шар и Руби домой. Вошла первая — по счастью, дом был пуст. Мы разрешили Руби смотреть сколько угодно серий «Улицы Сезам», и она своим детским сердцем почувствовала — что-то в её маленькой жизни явно пошло не так. Она сосала большой палец и просила пустышку, хотя уже давно переросла эту привычку.

Шарлотта рухнула на диван, её лицо блестело от изнеможения. Она так устала, что больше не могла плакать, и, пересказывая мне в мельчайших подробностях разговор с Филлипом, пыталась понять, в чём дело, что она могла сделать не так. Она не винила Филлипа. Она даже не злилась на него, хотя я не сомневалась, что этот период наступит. Сейчас она была слишком ослеплена горем. Не могла есть, и я с трудом убедила её выпить чашку травяного чая ради будущего ребёнка. Когда я поднялась, чтобы заварить этот чай, она повернулась ко мне, следя за каждым моим жестом, как цветок, раскрывшийся навстречу солнцу.