Лина Бенгтсдоттер - Аннабель [litres]

Фредрик отпил еще глоток. Что ему, строго говоря, известно о собственной жене?

Семьи у нее не было – об этом она сообщила ему в тот вечер много лет назад, когда он наконец-то уговорил ее пойти с ним в кондитерскую. Она выросла в приемной семье в Мариестаде, но отношения с приемными родителями не поддерживает.

Но почему?

Об этом ей не хочется говорить.

А как же она оказалась в Гюльспонге?

Из-за квартплаты – здесь плата за квартиру очень невысокая.

А потом было еще множество вопросов, на которые она не пожелала отвечать. Она заявила ему: дескать, она не из тех, кто смотрит в прошлое, она устремлена в будущее.

Когда год спустя Фредрик посватался к ней, ему было известно о прошлом Норы не больше, чем на первом свидании. Тогда его это мало волновало. Однако с годами он начал понимать: что бы ни говорила Нора, забыть такой большой кусок собственной жизни невозможно. По ночам он просыпался оттого, что ей снились кошмары: она размахивала во сне руками, кричала. Когда же он потом спрашивал ее, что ей приснилось, она отвечала, что не помнит. А когда Фредрик рассказывал, как она кричала и металась во сне, она лишь пожимала плечами и говорила, что такое у нее с детства. Ей всегда снились очень яркие сны.

Фредрик вспомнил, как радовалась Нора, когда они въехали в дом. Все в нем было криво-косо, но она как будто не замечала этого.

Знаешь, Фредрик, мне кажется, здесь я буду счастлива.

Но была ли она счастлива?

– Проголодалась? – спросил Эрик, когда Чарли вернулась в мотель. – Вон сидит твой коллега, – он указал на Андерса, сидящего за столиком у окна. – Сядь и ты, а я сейчас принесу еду.

Только когда Андерс заметил, что она задержалась, Чарли сообразила, что забыла купить сигареты.

– Я отвозила домой девочку-подростка, – сказала она. – Сару Ларссон. Она была на той вечеринке.

– Удалось выяснить что-нибудь новенькое? – спросил Андерс.

– Она была довольно пьяна, но ее надо допросить еще раз. Что такое? – спросила она, увидев выражение лица Андерса.

– Просто это все так трагично, – произнес Андерс. – Пьяна посреди бела дня. Она ведь еще совсем ребенок. Не могу не думать о том, как все это ужасно.

Чарли согласилась. Это ужасно.

– Всех надо допросить еще раз, – сказал Андерс. Он открыл было рот, собираясь еще что-то сказать, но замолчал, когда два человека присели за столик рядом с ними. Покосившись в сторону кухни, он поинтересовался, почему им не принесли меню, – откуда Эрик знает, что они будут есть?

– Мне кажется, у них готовится всего одно блюдо, – предположила Чарли. – Во всяком случае, так обстояло дело, пока я жила здесь.

Более всего ей хотелось бы взять ужин наверх, чтобы в спокойной обстановке обсудить все факты следствия. Кроме того, ее то и дело накрывало безотчетное желание бежать. В зале собралось немало людей. Ей казалось, что она никого не знает, однако в чертах каждого, куда ни кинь взгляд, ей чудилось что-то знакомое.

Андерс заговорил о лете, о неделях отпуска, которые не нравились жене. Она хотела поехать в июле к родителям в Туреков, а затем к сестре, а теперь, когда ему дают по неделе вразнобой, будет тяжело…

– Какое это имеет значение? – спросила Чарли. Разве не все равно, на какие недели выпадает его отпуск, раз она все равно сидит дома по уходу за ребенком?

И тут Андерс разразился длинным пассажем о том, что теперь его отпуск не совпадает с отпуском тестя и тещи, а Мария так надеялась, что им будет с кем оставить малыша и немножко побыть вместе и…

Их разговор прервала женщина с блокнотом в руке, присевшая на корточки возле их стола. Извинившись, она сказала, что хотела бы задать парочку вопросов по поводу следствия.

– Никаких комментариев, – ответил Андерс.

– Но я…

– Как я уже сказал, никаких комментариев. Приходите на пресс-конференцию, как все остальные.

– Но я не получила информации ни о какой пресс-конференции.

– Получите, когда она будет назначена.

Журналистка с надеждой повернулась к Чарли, но увидев, что и там полный отказ, быстро поднялась и вышла.

– Одно ясно, – сказал Андерс, – стервятники нас заклюют, если мы не раскроем это дело.

– В этом случае они будут совершенно правы.

Андерс посмотрел на часы.

– Мы здесь всего лишь семь часов.

– Я просто хочу сказать, что мы тут не должны облажаться.

– Ты разговариваешь, как подросток.

– Как хочу, так и разговариваю, – пожала плечами Чарли. – А тебе, – добавила она, увидев, как Эрик приближается с двумя большими порциями жареной картошки и бифштекса с луком, – удачи с твоими углеводами.

– Странно все же, – пробормотал Андерс, глядя в свою тарелку, – что нет возможности выбора. Должен же быть какой-нибудь салат в качестве альтернативы?

– Конечно, – ответила Чарли. Ей было лень объяснять ему, что все, кто пытался предлагать широкий ассортимент в этой забытой богом дыре, вскоре разорялись. Во всяком случае, так было, когда она жила тут.

– Все очень плохо, – буркнул Андерс.

– Надеюсь, ты имеешь в виду свою диету, – проговорила Чарли.

Тем временем у бара, похоже, начали собираться постоянные клиенты.

– Что у них с руками? – удивился Андерс. – Они, что, все дрались на ножах?

Чарли посмотрела на оголенные запястья, изрезанные царапинами.

– Это с фабрики, – пояснила она. – С фабрики по производству фанеры. Там работает большинство тех, кто здесь живет.

– У них, что, нет защитной одежды?

– Есть, но летом в цехах адская жара. Это от дерева – они царапаются, когда принимают куски фанеры.

– Я думал, для такого существуют машины.

– Наверняка, но они, видать, обходятся дороже, чем люди.

Андерс снова посмотрел в сторону бара.

– Никогда бы не… в смысле – так изрезать руки на фабрике…

– Не у всех есть возможности для выбора.

– Выбор есть всегда.

– Так говорят люди, которым повезло родиться в правильном месте.

– И все же, всегда можно…

– Нет, – возразила Чарли. – Все это пустая болтовня.

Некоторое время они ели молча. Чарли посмотрела на улицу через грязное стекло. Солнце все еще светило, хотя часы показывали девять. На лужайке между мотелем и плавильней все еще стояло дерево бобовника. Желтые цветы как раз распустились. Однажды, будучи еще совсем маленькой, она сорвала целую желтую гроздь и начала есть. Бетти с криком разжала ей челюсти и потребовала, чтобы она все выплюнула. Выплюнь или умрешь. И потом, когда Чарли заплакала от боли во рту: «Да, но мне пришлось все из тебя достать, иначе ты бы умерла. Или ты именно этого и хочешь? Правда хочешь? Хочешь умереть?»

И потом уже не имело значения, сколько бы Чарли ни объясняла – она не хотела умереть, просто цветки похожи на кукурузу, Бетти все равно сделала из этого историю про самого юного самоубийцу в мире. «Страшно подумать, что бы было, не окажись я рядом! – восклицала она, рассказывая об этом событии на вечеринке. – Что бы случилось, если бы ребенок наелся бобовника, приняв его за кукурузу?»