Женя Декина - Плен

Всю долгую дорогу домой, сидя внутри автобуса, несущегося на бешеной скорости, Нина пыталась найти ответ, понять, зачем это все. Зачем эти деревья, автобус, электричка, небо, наездники, гниющий дядя Ваня под землей, мышка, набитая детьми могильщика. Все это было как-то связано с тем, как делают детей. И можно было бы думать, что все и вправду живут за этим, как у жуков и наездников, но опять не сходилось. Делать детей людям было приятно, хотя детей они и не хотели и надевали резинки. Неужели и наезднику приятно убивать гусеницу, а его детям приятно гусеницу жевать?

Мама не знала. Похоже, они все не знали, все эти люди вокруг, бабка в чулках, подвязанных толстой резинкой, мужик с лопатами, острия которых были обмотаны старой портянкой, красивая девушка в летнем платьице – никто не знал. Нина так испугалась, что их ждет что-то страшное и опасное впереди, а они не смогут спастись, потому что не знают об этом, что нужно было непременно узнать, срочно, прямо сейчас. Узнать можно было только одним способом: нужно было поговорить с богом, и желательно не с тем, добрым, про которого рассказывают бабушки, пахнущие сладковатым запахом свечки, а с тем, с другим. У которого некрасивое имя, который жжет людей в аду за то, что они плохо себя вели. Или это тот же самый? Вряд ли. В общем, надо было узнать и обязательно рассказать людям.

Узнать было просто – надо было умереть. Можно было зарезаться, как вечно пьяный мужик из третьего подъезда, и непременно в живот, потому что мужик выполз из подъезда весь в крови, он пробовал резаться везде – по рукам и ногам, но все никак не умирал, а вот в живот получилось, и он умер очень быстро. Нина и другие дети долго смотрели на то, как из него шла кровь, и удивлялись, как много ее в нем накопилось. Рядом бегал дворник и пытался что-то кричать, но у него выходило только его обычное «ва-ва-ва», и никто не шел, пока не прибежала бабушка из этого же подъезда и не закричала так страшно, что дети тоже испугались и убежали.

Нина подумала, что зарезаться – это все же очень некрасиво и грязно, даже если сразу в живот. Как потом жить с таким безобразным дырявым животом? Даже если зашить, то получится некрасивый шрам, и когда Нина пойдет купаться, все будут на нее пялиться. Можно было броситься под поезд или под электричку, как в кино. Но тогда можно совсем покалечиться и всю жизнь будешь некрасивым. Так Нине тоже не хотелось. Можно было отравиться, но Нина не знала, какими именно лекарствами травятся. Оставалось только утопиться.

До купаний в пруду ждать было очень долго, и была вероятность, что тело водолазы не найдут, и Нина так и останется там. В воде были противные опарыши, и как только Нина представила себе, как они ползают по ней, лезут везде, в уши, в глаза, в рот, она передумала. Оставалась ванная. Можно было лечь пониже и захлебнуться.

Умирать Нина решила в пятницу вечером. Посчитала, что это очень удобно, – два дня тело держат в морге, а потом выдают для похорон. За это время Нина точно успеет поговорить с богом и вернуться. Очереди, конечно, бывают, и очень длинные, но за два дня она точно успеет. Тем более ей совсем недолго.

В пятницу Нина пошла в ванную в купальнике: стоять перед богом голой было как-то неловко, тем более там могли оказаться и другие умершие. Нина набрала воды, влезла, улеглась и долго, сосредоточенно пыталась захлебнуться. Однако почему-то не выходило. Тело ее не слушалось, и как только в нос и рот наливалась вода, становилось очень больно, и Нина начинала так страшно кашлять, что тут же выскакивала из воды.

Мама потребовала открыть, Нина поспешила, но от этого еще сильнее закашлялась, и мама, надавив на дверь, прогнула шпингалет.

– Ты что тут делаешь? – спросила мама и только потом увидела, что растерянная, наглотавшаяся воды Нина в купальнике.

– Топлюсь, – честно ответила Нина, а потом долго объясняла, что хотела умереть ненадолго, чтобы поговорить с богом и узнать, как все устроено.

На следующий день перепуганная мама отвела Нину к психиатру, хотя вести надо было Катьку – после похорон дяди Вани она все время лежала и плакала.

Нине было очень интересно побывать на приеме, как будто она настоящая сумасшедшая. Психиатром оказалась приятная тонкая женщина в больших очках. Мама долго рассказывала, как ей было плохо, когда Нина решила умереть, и как она испугалась, и Нине стало так стыдно, что психиатр даже попросила маму подождать в коридоре. Нина думала, что сейчас проведут какие-нибудь анализы, будут брать кровь или ставить какие-нибудь электрические присоски, но психиатр попросила объяснить, почему Нина не хочет жить. Нина очень удивилась и рассказала, что жить она хочет, но нельзя же так вот просто, жить, и всё. Надо же знать, зачем люди живут, а знать это может только бог. А как с ним еще поговорить, если только после смерти он тебе показывается?

Психиатр почему-то долго смеялась, а потом сказала Нине, что бога нет. Мы произошли от обезьян, и так как мы еще не до конца очеловечились, у нас есть всякие инстинкты, например, похоть – это просто инстинкт продолжения рода. И все плохое, что делают люди, это еще остатки обезьяньего, но оно со временем пройдет. И жить надо для этого, рожать детей, быть хорошим человеком, чтобы эволюция прошла быстрее и мир наладился. Нина спросила: как же смерть? Ведь те хорошие будущие люди, они все равно будут умирать? Но психиатр заверила ее, что конечно же нет, тогда придумают лекарства от всех болезней, и все будут жить вечно. Нине это очень понравилось. Жалко, конечно, что бога нет, она так хотела с ним познакомиться, но зато все теперь объяснилось.

Это были хорошие времена. Они жили все вместе, ужинали вечерами, смотрели телевизор. Мама тогда еще смеялась и иногда обнимала Нину. Катьку она не обнимала совсем. А потом Катька пропала, и все изменилось. Мама даже улыбаться перестала.

Нина чувствовала, когда мама недовольна, и изо всех старалась вести себя лучше. Она старалась больше гулять и читать в их с Катей комнате, чтобы не мешать и не попадаться на глаза, но не помогало. Мама вздрагивала от ее вопросов, тяжело вздыхала и смотрела телевизор одна. Нина думала о том, что быть родителем очень тяжело и трудно: ты скучаешь по своему ребенку и хочешь жить с ним вместе, но не можешь, потому что так не бывает, все должны ходить на работу, заводить свои семьи, рожать своих детей. И это тоже было непонятно: зачем так устроено, что всем плохо и все страдают друг без друга, хотят увидеть и не могут. Может быть, конечно, это тоже инстинкт, оставшийся от обезьян, и потом, когда люди станут уже очеловеченными, это пройдет, но тогда ведь и пройдет вся любовь и радость от детей и родителей.

Нина знала, что мама тоже скучает по Катьке. Что ей тоже интересно, что она сейчас делает, наверное, варит обед или болтает с кем-нибудь. И когда Нина вспоминала Катьку, ей все равно было больше радостно, а маме больше грустно. А если бы она была тем, полностью очеловеченным, будущим существом, она бы думала о Катьке? Ей было бы важно, что она сейчас делает? Жива ли она? А как будут выращивать детей будущие люди? Как учителя в школе? Доброжелательно, но равнодушно: