Женя Декина - Плен

– Но я же тебя не люблю, – всхлипнула девочка.

– Ничего, полюбишь. Все будет хорошо, ты не расстраивайся. Кушай печенье.

Вадим закрыл люк и принялся мечтать о семье.

Братья в последний раз приезжали на похороны мачехи, и Вадим тогда почувствовал, что они стали совсем взрослыми и чужими.

Даня долго расспрашивал о том, как все произошло, и Вадим старался рассказывать одинаково, чтобы не запутаться. Тема сразу побежал по друзьям и вернулся поздно. Перед сном Вадим сказал братьям, что теперь им не надо ехать обратно в свои училища, и с удивлением обнаружил, что дома жить они не хотят. Тема ответил, что в корпусе у него друзья и он по ним уже соскучился. Вадима обожгло горячей волной ревности: брат соскучился по каким-то неизвестным друзьям, которые ему совсем чужие и никто. А по Вадиму он, значит, не скучает? Он навсегда вычеркнул Тему из родственников и с надеждой смотрел на Даню. Уж он-то точно останется. Даня долго молчал, а потом ответил, что он, конечно, может вернуться, хотя ему осталось всего полгода до окончания курса и бросать теперь глупо. Но если они сами не справятся, то… В общем, как отец решит.

Вадим понял вдруг, что они просто сильно обижены на отца, они не понимают, что это мегера виновата. Это она их всех поссорила, она заставила отца выгнать братьев, она издевалась над Вадимом – но они этого ничего не знают. Они сердятся на отца. И надо рассказать им и объяснить, но тогда они все поймут.

Отец на похоронах держался ровно. Сам заказал гроб, оформил бумаги, и даже к поминкам всю еду приготовили они с Даней, хотя соседка и предлагала помочь.

Из того времени он запомнил только соседку, но на нее Вадиму тогда смотреть было странно. Он постоянно вспоминал ее губы, целующие мертвое, смотрел на ее шею и ждал капельки пота на ее виске. От этого он возбуждался снова и старался ее избегать, а она, наоборот, будто преследовала его – часто заходила, интересовалась, как он себя чувствует. А он только бледнел и отворачивался – бурчал что-то неразборчивое и уходил к себе. Братья тоже уехали, и началась странная жизнь вдвоем с отцом.

Отец отходил долго. После работы он часами просиживал на кухне, продолжая смотреть в стену, хотя все доел, допил и Вадим уже убрал за ним посуду и вымыл. В школе к Вадиму стали относиться лучше – учителя завышали ему оценки, и если Вадим не знал ответа, то просто изображал рассеянность, и они спрашивали кого-то еще. С Вадимом начали разговаривать девочки, шептались и жалели, угощали его конфетами и булочками из столовой. И он часто слышал за спиной шепоток про то, что у него мама умерла.

Вадим чувствовал себя победителем. Он обманул всех разом – освободился от гадины и теперь мог гулять где угодно и когда угодно, его не поймали, отец больше не прислуживает этой мегере, а принадлежит только ему. Еще и в школе сразу же такое особенное положение. Даже пацаны хоть и не приняли его к себе, но перестали смотреть странно. И когда он подошел к ним за гаражи и закурил, они переглянулись, конечно, но ничего не сказали. И он даже не закашлялся – накануне он неделю тренировался на чердаке с пачкой украденных на поминках сигарет и чуть не грохнулся с чердака, когда его в первый раз повело от никотина.

Он стал позволять себе больше. Действовал аккуратно и через пару дней даже заговорил с одноклассниками про физру на стадионе. На следующий день он купил в магазине пива, соврав продавщице, которая, конечно, про его горе знала, что это для отца, и отправился «на коробку», где собирались одноклассники. Подходя к ним, он делал вид, что пьет, но на самом деле только смачивал губы пивом. И только подойдя вплотную, сделал настоящий глоток. Предложил пацанам, и они, посомневавшись, тоже выпили. Дома почистил зубы, чтобы отец ничего не заметил, но отец, похоже, и так ничего не замечал – даже не поужинал, а все еще сидел за столом, даже не сняв пиджака. Заметив Вадима, он засуетился и положил себе еды, наконец.

Вадим чувствовал перед отцом некоторое превосходство – тот совсем не управлял своим настроением, и по его лицу все легко прочитывалось. Да и по поводу мегеры он переживал очень уж долго. Даже Вадим из-за котенка переживал меньше.

На следующий день Вадим решил, что пора упрочить свое положение в классе. Он поздоровался за руку с теми пацанами, с которыми пил вчера, и сел не на свое место в конце первого ряда, а рядом с Машей, в середине второго. Ее соседка по парте болела, так что возмущаться она не стала бы. Маша вдруг демонстративно встала и отошла от парты.

– Иди на свое место! – проговорила она строго и посмотрела почти так же холодно, как смотрела на него мегера. Он отпрянул.

– Я не буду с тобой сидеть! Иди за свою парту!

Он попытался придать голосу насмешливый тон, но кажется, вышло не очень:

– Чего это?

– Не буду я с тобой сидеть, я сказала!

– А чего это не будешь? – спросил он и придвинулся.

Он начал сверлить ее взглядом, чтобы она стушевалась, но Маша не дрогнула. Вадим сел и положил учебники на парту.

– Ты воняешь! – ответила Маша резко.

Класс замер. Вот это поворот. И ведь Маша, наверное, была права, потому что мыться он и вправду забывал. И одежду не менял с тех самых пор, как умерла мегера. Но если уйти сейчас на место, то они будут дразнить его, говорить, что он и вправду воняет. Нет. Уступать нельзя. И помыться нужно не сегодня, а завтра. Или лучше помыться сегодня, а одежду сменить завтра, чтобы они не подумали, что это правда. Он не шелохнулся. И ни одна мышца не дрогнула на его лице.

Маша забрала вещи и пересела назад. Гадина. Вырастет в такую же подлую мегеру. Хорошо, что он этого не увидит, до выпускного меньше года.

Вечерами, пока отец смотрел телевизор, он доставал подзорную трубу – любимую игрушку старшего брата, который мечтал поступить в мореходку, и подсматривал в чердачное окно за соседкой. Та не делала ничего особенного – готовила еду дочерям, стирала или прибирала, но иногда ему удавалось увидеть что-то будоражащее, ради чего и стоило просиживать вечерами. На прошлой неделе, когда соседка поливала грядки, она пролила на себя воду – зачерпнула из бака слишком много, и тяжелая лейка выскользнула из рук. Платье прилипло к бедрам и при ходьбе странно пузырилось. От этого Вадим сильно возбудился и аккуратно, стараясь не проронить ни звука, но при этом прислушиваясь к тому, не идет ли отец, начал мастурбировать. Смотрел на этот перекатывающийся пузырь, и та волна возбуждения накатывала снова, смешиваясь с воспоминаниями от ее губ и бретельки. Кончить не удалось – его напугал отзвук какого-то резкого удара из телевизора в доме. Ночью он дождался, пока заснет отец, и попробовал снова – но просто от воспоминаний не получалось. Член немного набухал, поднимался, а потом опадал снова.