Роми Хаусманн - Милое дитя [litres]

Кам что-то записывает в блокнот.

– Значит… – выговаривает он неуверенно, – он вас…

– Да, – отвечаю я.

Просто да . Этого достаточно, чтобы подтвердить неприглядный, суровый факт, Лена. Так все просто. Возможно, позднее их сотрудница попытается выяснить в подробностях, как это происходило. Так было с Кирстен после того происшествия на заднем дворе. У них принято считать, что женщинам проще обсуждать подобные темы. Однако все сводится к вопросу о том, какое из отверстий было при этом задействовано и в достаточной ли мере жертва выразила свое нежелание к сношению.

– Вы сказали, что не хотите этого? – спросила тогда женщина из полиции.

На что Кирстен ответила вопросом:

– Вы серьезно?

Мне, по крайней мере, пока не о чем тревожиться.

Но вот у Кама снова звонит телефон. Все равно не разберу, что говорят на том конце линии, поэтому поворачиваюсь на подушке и закрываю глаза. Этой ночью я без наручников… Я улыбаюсь. Мои руки свободны.

Кам откашливается. Рука с телефоном лежит на коленях. Значит, разговор уже окончен. То ли все прошло настолько быстро, то ли я задремала.

– В чем дело? – спрашиваю я и пытаюсь снова сесть.

На этот раз Мюнхен не спешит поправлять подушку у меня за спиной. Наверняка думает, что именно сейчас мне проще возиться самой, чем выносить прикосновение мужчины.

Кам ждет, пока я устроюсь. После чего сообщает:

– Мужчина найден. Мальчик тоже.

– Всё в порядке?

– Их обнаружили, – повторяет Кам, словно я спросила об этом.

И все же я киваю.

– Хорошо. – И, поскольку теперь все позади, окончательно и безвозвратно, добавляю: – Ясмин Грасс. Мое имя Ясмин Грасс. Дата рождения двадцать восьмого марта тысяча девятьсот восемьдесят второго года, проживаю в Регенсбурге. Мою маму зовут Сюзанна, фамилия тоже Грасс. Она проживает в Штраубинге. Вы можете с ней связаться?

Кам, кажется, сбит с толку, но это длится лишь мгновение.

– Конечно, без проблем.

– Спасибо. – Я улыбаюсь.

– Но это еще не все, Ясмин .

Моя улыбка замирает. Ударение на моем имени. Его лицо.

Кардиограф сигналит в ускоренном ритме.

– Что еще? – спрашиваю я осторожно.

– Вы говорили, что ударили похитителя… – он заглядывает в блокнот, – снежным шаром.

– Да. – Я быстро киваю. – А что?

Кам молчит, смотрит на Мюнхена. Переводит взгляд на меня и затем снова на Мюнхена. Протягивает ему свой телефон. Мюнхен внимательно разглядывает экран, после чего поднимает глаза на меня.

– Да что такое? – спрашиваю я в такт кардиографу. – Что случилось?

То был момент умиротворения, неведомого до сих пор смирения. Только мы вдвоем с Карин и рассветное, безбрежное небо. Этот миг, когда мы стояли обнявшись, был нашим островом, желанным прибежищем. Конечно, мы не могли вечно оставаться в этом уютном мирке. Я знал, что рано или поздно отворится дверь и кто-нибудь войдет, Герд или Гизнер, или кто-то из их людей, – и придется возвращаться в реальный мир. Я все сознавал и так напрягаюсь, чтобы не думать об этом, что не мог помыслить ни о чем другом. Но в конечном счете Карин сама губит момент.

– Пожалуй, надо сообщить Марку, – сказала она, уткнувшись мне в грудь.

И я:

– Только через мой труп.

И все стало как прежде, и небо уже не дарило надежду, а свинцовой тяжестью нависло над черными, рублеными силуэтами домов. В некоторых окнах уже зажигался свет. В этот ранний час люди начинали новый день и неизбежно напоминали нам, что мир продолжал вращение и невозможно было остановить его или сбежать. Не было никакого острова.

– Что же ты хочешь ему сказать? – попытался я отвертеться от назревающей дискуссии, в которой все равно не нашлось бы компромисса.

Карин всегда поощряла Марка. «Он никогда не тронул бы Лену». И ничто не могло ее разубедить.

А я первым делом назвал его имя, тогда, в полицейском участке, когда мы приехали заявить об исчезновении.

– Марк Суттхофф, – сказал я без раздумий.

– Маттиас! – вскинулась Карин и толкнула меня локтем в бок.

Суттхофф, в своем воображаемом мире модель/актер/певец, а в действительности самодовольный торговец подержанными машинами, у которого мы в свое время купили «Поло» для Лены. Ей только стукнуло двадцать, она еще жила с нами и пока не перебралась в свою квартирку в Хайдхаузене. Я ничего не замечал, но, вероятно, он уже тогда, на стоянке, вился вокруг Лены и за моей спиной добыл ее номер.

Как-то вечером он заявился к нам домой, и Лена радостно сообщила:

– Пап, ты же помнишь Марка, он продал нам «Поло».

Этим ему и следовало ограничиться. Это все, чего мы хотели от него: маленький синий «Поло», будь он проклят. Нам не требовалось бонусов в виде растянувшейся на долгие годы драмы. Лена и Суттхофф вместе, Лена и Суттхофф порознь. «Представляешь, Марк флиртовал с другой! – Вот и пусть валит к черту! – Но, пап, я же люблю его!»

Лена не видела того, что видел я. Он был просто недостаточно хорош для нее.

Карин обычно отмахивалась от моих доводов: «Ты даже не хочешь дать ему шанс», – и при этом вздыхала и качала головой.

Никто не видел того, что видел я.

И теперь, в больничной палате, мы, похоже, возвращались к этой ненавистной теме. Карин хотела позвонить Марку и рассказать о том, что произошло этой ночью.

– Мы сами толком ничего не знаем, – процедил я сквозь зубы в надежде, что на этом все и закончится.

– Я не говорю, что надо звонить сейчас, уж точно не в такую рань. Но позднее…

– Что ты несешь… – не сдержался я, но в следующий миг опомнился.

Однако Карин высвободилась из моих объятий и шагнула обратно к кровати.

– Прости, – бросил я через плечо. – Просто я не понимаю, к чему это. Он уже не имеет никакого отношения к Лене.

– Он тоже страдал, как и мы.

– От чего? От неизвестности? – Я возмущенно выдохнул. Не прошло и года после исчезновения Лены, как Марк перебрался в Париж, с новой подружкой. – Ему не так уж много времени потребовалось, чтобы забыть о ней. Ей бы этого не хотелось…

Я запнулся, и это не укрылось от Карин.

– Сейчас все равно остается только ждать. Но когда станет известно что-то конкретное, нужно будет ему позвонить. Я серьезно, Маттиас. Мы должны позвонить, это справедливо.

Я отчетливо видел, как исказилось мое лицо в отражении.

– Я сказал – нет, – огрызнулась эта гримаса.

– Ладно, – вздохнула Карин. – Успокойся. Я не хотела…

Недосказанные слова заполнили пространство своей тяжестью.

С той минуты мы не проронили ни слова. Воздух по-прежнему налит тяжестью, молчание гнетет нас обоих. В голове разворачиваются сценарии, от которых еще страшнее, если не поделиться ими.

– Пока что у нас лишь разрозненные сведения, – сообщил Гизнер.