Роми Хаусманн - Милое дитя [litres]

Похищение, хижина в лесу, женщина похожая на Лену, маленькая Ханна. Я пытаюсь увязать все воедино, но ничего не получается. И потому я принимаюсь мерить шагами палату, как запертый тигр. Карин лежит на кровати, взгляд неподвижно устремлен в потолок, руки сложены на животе. Я отмечаю, что ей не помешало бы немного поспать.

– Не могу, – отвечает она вполголоса.

Ощущение такое, словно мы ожидаем результатов сложной операции. Я теряю выдержку.

– Пойду спрошу, что там.

Карин приподнимается на локтях.

– Уверена, они еще ведут опрос, иначе давно пришли бы и всё рассказали.

– Может, я сумею помочь.

– В чем, в опросе? – Карин тихо смеется. – Ох, Маттиас…

– Нет, я серьезно. Почему они так долго? Может, этой особе нужно просто приставить пистолет ко лбу. Наверняка она знает, что с Леной.

У Карин расширяются глаза.

– Ты так думаешь?

– Ну конечно! С чего бы еще ей выдавать себя за Лену? И почему эта девочка считает ее мамой? – Я указываю в направлении двери. – Та девочка – дочь Лены, это и слепой разглядит! Для этого не нужны никакие ДНК-тесты.

Карин свешивает ноги с кровати.

– Думаешь, эта женщина как-то причастна ко всему?

– Ну ты ведь и сама заметила, что не все увязывается в этой истории?

Стук в дверь.

Карин рывком вскакивает с постели и тянется, чтобы взять меня за руку. При этом пальцы перебирают по воздуху, так, словно играют замысловатую пьесу на пианино. Я хватаю Карин за руку и притягиваю к себе. Так мы и стоим, взявшись за руки, плечом к плечу. А еще через секунду входит Гизнер, чтобы ввести нас в курс дела.

За дверью довольно темно. Деревья чернеют во мраке, и ветки как скрюченные пальцы чудищ. Мама кричит:

– Не поймаете!

У меня под ногами хрустят сучья, и у мамы тоже. Поэтому я знаю, в каком направлении бежать, хоть и не вижу ее в темноте. Только изредка, когда деревья расступаются, я успеваю заметить подол ее красивого белого платья, как оно отливает в сиянии луны.

Внезапно вспыхивает свет, такой желтый, словно струится яркий поток. Впереди чернеют деревья, и между ними я вижу силуэт мамы, тоже черный. Она вытягивает руки, точно ангел, готовый взмыть к небу. Потом что-то громко ударяется, и я замираю. Так ощущается испуг. Маму теперь не видно, только поток желтого света. Дальше я передвигаюсь мышиным шагом. Свет становится ярче, и приходится закрываться ладонью, потому что глаза начинают слезиться. Я раздвигаю ветки, и пока деревья не расступаются, и я оказываюсь у дороги. Мама лежит перед машиной. В свете фар я различаю ее лицо. У нее закрыты глаза.

Позади с треском ломается ветка. Я оборачиваюсь и вижу папу. Он пробегает мимо, выскакивает на дорогу, к маме, и кричит:

– Попалась!

И смеется:

– Ха-ха!

Мама открывает глаза и тоже смеется.

– Так нечестно, вас двое!

Она протягивает папе руки. Папа помогает ей подняться и вытирает лицо от красной пакости.

– Теперь твоя очередь, Ханна, – говорит мне папа. – Уж ты постарайся.

Я взвизгиваю и разворачиваюсь, готовая убежать обратно в лес. Делаю пару шагов, но что-то дергает меня за рукав. Это сестра Рут, тянет меня за толстое дерево и говорит:

– Здесь тебя никто не найдет, Ханна…

– …Ханна?

Лес рассеивается, и остается только лицо сестры Рут, совсем рядом с моим лицом.

– Ханна, – говорит она. – Просыпайся, Ханна.

Зеваю и моргаю несколько раз.

Я вовсе не в лесу, а в комнате отдыха, лежу в кровати.

– Просыпайся, Ханна, – повторяет сестра Рут.

– Теперь можно к маме? – спрашиваю я, и голос у меня все еще усталый и хриплый от сна.

Сестра Рут сначала ничего не говорит, но потом спрашивает, хорошо ли мне спалось.

Я отвечаю:

– Да, и мне приснился сон.

– Хороший?

Я киваю.

Сестра Рут улыбается по-дурацки, вполовину. И я понимаю, что что-то не так.

– С мамой все хорошо?

Теперь сестра Рут смотрит в пол.

– Я должна отвести тебя к доктору Хамштедт.

Сначала я не соображу, кто это, но потом вспоминаю. Высокая, худая женщина с темными короткими волосами, которая приходила вместе с полицейским. Доктор, которая позабыла надеть халат.

Я хочу спросить, для чего мне идти к ней, но сестра Рут меня опережает:

– Но тебе можно попрощаться.

Доктор Швиндт пришел, невзирая на хаос в начале смены. Даже я признавала необходимость этого.

– Это не я! Я этого не делала! – кричала я, раскидывая руки.

При этом случайно сорвала трубки капельниц, чего случаться не должно было, но случилось – как случилось многое другое, хоть и не должно было случиться. Никогда не должно было…

– Сделайте медленный вдох, фрау Грасс, – говорит доктор Швиндт и делает ударение на моем имени, словно в этом заключена некая ценность.

Кардиограф замолкает, и доктор Швиндт вынужден заново его включить.

– Техника, – комментирует он лаконично, нажимая необходимые кнопки. Мне кажется, аппарат просто устал от меня и моего непредсказуемого пульса, который зависит от моего настроения.

– Вы почувствуете некоторую слабость, – объясняет доктор Швиндт, когда кардиограф оживает.

Я решила, что он мне нравится, хотя бы потому, что в тот момент чувствовала себя такой одинокой, и никого не было рядом. Это пожилой господин, с ухоженной бородой и в очках со стеклами в форме полумесяца. Хотелось, чтобы здесь оказался мой отец. Или кто угодно другой.

– Возможно, вы ощутите онемение в руках и ногах. Но это нормально, и беспокоиться не о чем, слышите?

– Доктор Швиндт, – произношу я, и голос уже слабеет. – Вы не могли бы сделать мне одолжение?

– Какое, фрау Грасс?

– Посмотрите мой больничный лист.

Доктор Швиндт поворачивается на месте, словно ищет что-то.

– Хм, кажется, полиция забрала его на проверку… А что вы хотели знать?

Сглатываю, в горле пересохло.

– Хочу знать, не беременна ли я.

Доктор Швиндт притрагивается к носу и поправляет очки, съехавшие, пока он возился с кардиографом.

– Если вы беспокоитесь насчет успокоительного, то ничего страшного…

– Я беспокоюсь о другом, – перебиваю его.

– Хорошо, фрау Грасс, посмотрю. – Он кивает.

Этот доктор начинает нравиться мне еще больше, потому что не задает вопросов.

– Спасибо.

– А теперь немного поспите, хорошо?

Он желает мне скорейшего выздоровления и, прежде чем выйти, кладет рядом со мной пульт экстренного вызова.

И вот я лежу одна, в кончиках пальцев и в носках появляется чувство онемения. Разум пока слишком возбужден и не воспринимает этого. Адреналина в крови еще с избытком.

– Это еще не всё, – сказал Кам после звонка и показал телефон Мюнхену.

– Что такое? – спросила я. – Что случилось?

Меня охватила паника.

Они обнаружили мужчину , так минуту назад сказал Кам. Так что еще? Может, твой муж оказал сопротивление? Или вовсе скрылся от них? Может, он уже на пути сюда? Это было невозможно, совершенно невозможно. Я же ударила его снежным шаром. И достаточно сильно. Он ведь рухнул на пол. И остался лежать.