Роми Хаусманн - Милое дитя [litres]

Мюнхен вздохнул и поднял взгляд от телефона, посмотрел на Кама.

Я не выдержала.

– Да скажите вы уже, что случилось!

Они посовещались, можно ли мне вообще показывать фото, которое переслали Каму на телефон.

– Для опознания это вряд ли подойдет, – заметил Мюнхен с важным видом.

Я нетерпеливо взмахнула рукой. Кам посмотрел на меня, прищурив глаза.

– Покажите ей, герр Брюлинг. Она выдержит.

Я кивнула в подтверждение.

Однако то, что я увидела, когда Мюнхен протянул мне телефон… Фото, твой муж…

– Это не я! Я этого не делала! – закричала я и выронила телефон.

Он упал на одеяло, в складку между коленями. Дисплеем кверху. На экране все, абсолютно все было залито красным. Я отвела взгляд. Его лицо, то, что осталось от него, ошметки, красное, все красное…

Мюнхен подскочил ко мне, схватил телефон и нажал кнопку, чтобы погасить дисплей. Затем вернул его Каму, и тот вновь разблокировал экран.

– Нужно удостовериться, действительно ли эти травмы нанесены стеклянным шаром, – произнес он взвешенно. – На первый взгляд это похоже скорее…

– Нет, нет, нет! – Я снова закричала. – Я этого не делала! Ударила всего раз… снежным шаром… только один раз…

Крик застрял у меня в глотке, и я замолчала. До меня постепенно стало доходить.

Я разбила твоему мужу голову. Сломала каждую кость на лице. Располосовала кожу.

Должно быть, я утратила рассудок и молотила его по лицу, пока – памм! – не размозжила голову. В точности с таким звуком как говорил он сам.

Памм! Как будто арбуз разбивается об пол.

Сделать медленный вдох , сказал доктор Швиндт.

Сделать медленный вдох , повторяю я про себя, и веки тяжелеют. Я чувствую, как тяжесть сковывает тело, и становится все холоднее, холод расползается по конечностям, и те немеют. Об этом доктор Швиндт также предупреждал, об онемении в руках и ногах. И это совершенно нормально, нет повода для беспокойства. Вот если б еще не было так холодно…

«Тебе холодно, мама?» – звучит голос у меня в голове, и я слабо киваю.

Да, Йонатан, очень холодно.

Что-то пошло совсем не так. Я убила его, Лена. Убила твоего мужа. До неузнаваемости размозжила ему лицо. Памм! раздавалось при этом, снова и снова, памм!

Голова заваливается набок. Кажется, постучали в дверь? Веки медленно приподнимаются.

Дверь открывается, входит женщина. Я уже слишком далеко, чтобы различить, происходит ли это во сне или в реальности.

– Здравствуйте, – кажется, говорит женщина. – Кое-кто хотел вас навестить.

Движение за ее спиной, я моргаю, реальность или видение… Из-за спины появляется Ханна и приближается к моей кровати. Все происходит как в замедленной съемке. Она запускает руку в правый кармашек платья. Я чувствую, как мои глаза приходят в движение. Чувствую, как от прикосновения Ханны ладонь складывается в кулак. Как Ханна осторожно, один за другим, разгибает мне пальцы. Как она что-то кладет мне в ладонь и так же осторожно складывает ее обратно в кулак. Как дрожат мои веки, и Ханна мягко целует меня в лоб, прямо в шрам. И ее голос шепчет:

– Я все запомнила.

У меня смыкаются веки, и я проваливаюсь в сон.

Женщина сбежала из плена после четырех месяцев заточения

Кам/Мюнхен – Это граничит с чудом: пропавшая в середине мая Ясмин Г. (35 лет) сбежала после четырех месяцев заключения из отдаленной лесной хижины недалеко от баварско-чешской границы. Становятся известными подробности ее пребывания в плену, которые шокируют воображение. Жертва была вынуждена проживать с человеком, личность которого полиция пока не раскрывает, и его несовершеннолетними детьми. Источники сообщают также о крайних формах сексуального и психического насилия. Так, Ясмин Г. больше недели содержалась на цепи и питалась из собачьей миски. Во вторник ей наконец удалось сбежать из плена. При этом, как сообщил утром в среду один из руководителей расследования, комиссар Брюлинг, похититель был убит жертвой. Этот случай имеет непосредственную связь с исчезновением в январе 2004-го Лены Бек из Мюнхена (23 года на тот момент).

Как и двое детей предполагаемого похитителя (девочка и мальчик, 13 и 11 лет соответственно), Ясмин Г. в настоящий момент проходит лечение в клинике. У одного из детей, помимо психических проблем, наблюдаются также физические отклонения – вероятно, дефект развития. Подвергались ли они сексуальному насилию, как Ясмин Г., пока не указывается.

Порядок такой: три коротких и два длинных.

Тук-тук-тук – тук – тук.

Я крадусь по коридору, но предусмотрительно выжидаю пару мгновений. За дверью скрипит половица. «Ну, топай уже», – ворчу я про себя, представляя, как фрау Бар-Лев по ту сторону двери напряженно прислушивается к звукам из квартиры. Только не сегодня, старая корова.

Вчера я так оголодала, что поспешила открыть дверь – и явила ее взору жалкое зрелище. С тех пор мне представляется, как фрау Бар-Лев у себя в гостиной наливает кофе репортеру.

– Бедняжка в ужасающем состоянии. Так исхудала, перестала мыть волосы, ходит в грязной футболке и растянутых штанах… Все по ней видно.

«По ней видно, через что ей пришлось пройти», – хочет она сказать и надкусывает кекс вставными зубами. Репортер усердно записывает. О поцелуях и прикосновениях, от которых не отмыть лицо и тело, и о том, как я прекратила принимать душ и докрасна растирать кожу, потому что у меня не осталось сил, и холодный пот въелся глубоко в поры. Остатками своего скудного разума я понимаю, что фрау Бар-Лев никогда не пойдет на такое. Но воображение рисует слишком красочные и навязчивые образы. У нее совсем небольшая пенсия, и лишние деньги не помешали бы. Хватит. Читайте сегодня: эксклюзивное интервью с соседкой похищенной женщины. Прекрати!

В животе урчит. Из-под двери тянет запахом свежеприготовленной еды. Наверняка айнтопф [9] Айнтопф – немецкая разновидность густого супа, совмещающая первое и второе блюда, что отражено в названии ( нем. «в одном горшке»). . Снова скрипит половица, и через мгновение я слышу шаги по лестнице. У фрау Бар-Лев больное бедро, и ходит она медленно. Теперь меня грызет совесть. Каждый день, с тех пор как я вернулась домой, эта чудесная старая женщина поднимается на мой этаж, и для нее это равносильно восхождению на Килиманджаро. Она давно могла связаться с репортерами. Но вместо этого стоит у себя на кухне, с больным бедром, и готовит для меня. Стыдно должно быть.

Я выжидаю, пока двумя пролетами ниже не хлопнет дверь, потом еще мгновение, чтобы убедиться, что на площадке тихо. Поворачиваю ключ, распахиваю дверь, подхватываю кастрюльку с коврика, захлопываю дверь и снова поворачиваю ключ. Меньше трех секунд, лучшее время. Прислоняюсь к запертой двери, и стою так несколько секунд, с кастрюлькой в руках, и дышу так, словно пробежала марафон. «Все хорошо, спокойно, дыши ровно», – твержу я, чтобы унять биение в груди. Приподнимаю крышку на кастрюле: гуляш. Могу поклясться, что чуяла запах айнтопфа.