Роми Хаусманн - Милое дитя [litres]

«Добро пожаловать» – из прошлой жизни.

Я решительно киваю, поворачиваюсь, как на поводке, и спешу на кухню.

Дверь в квартиру открыта нараспашку.

Сердце колотится где-то в глотке. Я торопливо складываю жаропрочную форму и маленькую кастрюльку в большую салатницу. На стенках уличительным узором засохли потеки майонеза. Как я докатилась до того, что пожилая женщина готовит для меня, а я не удосуживаюсь даже помыть ее посуду? Тебе должно быть стыдно, Лена. У тебя вообще есть манеры? Где-то еще должен быть контейнер. Я проворачиваюсь вокруг своей оси. Носки скользят по кафельному полу, и я хватаюсь за край столешницы. Входная дверь открыта нараспашку. Майя, которую я прежде никогда не видела. Которая, по ее же словам, недавно сюда заехала. И ее голос:

– Как вы там, фрау Грасс? Вам помочь?

– Нет-нет! – кричу я.

Контейнер, чертов контейнер, где же контейнер? Я распахиваю дверцу посудомоечной машины. И действительно, контейнер каким-то образом оказался в посудомойке, хотя несколько чашек и приборы все еще дожидаются, когда я включу нужную программу. Я выуживаю контейнер из решетчатого отсека и шествую со стопкой грязной посуды из кухни в прихожую. Которая по-прежнему распахнута, открывая взору лестничную площадку. Стопка посуды громыхает в моих трясущихся руках.

Майи нет. Майя исчезла.

У тебя едет крыша.

Майи здесь не было, ее вообще не существует.

Остались только мы. Мы – твоя семья.

Я бросаю взгляд на комод. Кастрюля и почта доказывают, что Майя была здесь. Я отставляю посуду на пол и выглядываю за дверь. На площадке никого, от Майи ни следа. Я прислушиваюсь – шагов тоже не слышно. Как можно тише закрываю дверь и осторожно оглядываюсь через плечо. Сердце колотится в убийственном ритме.

«С чего бы ей проникать в мою квартиру?» – спрашивают разум и логика. «На то есть причина!» – вопит паника.

Квартира, куда я заехала года три назад, сдавалась под следующим объявлением:

Ищу соседа/соседку в трехкомнатную квартиру в старой части Регенсбурга. 74 метра, 12 квартир в доме, отличный вид с балкона. Хорошо, если ты куришь, потому что я тоже курю. Любовь к животным считается преимуществом, потому что сейчас в квартире нас двое: я, 34 года, работаю в общепите, – и кот. В твоем распоряжении спальня площадью 12 метров. Кухня и ванная общие. Холодильник, посудомоечная машина, микроволновка и стиральная машина в наличии. Оплата – 310 евро, включая коммуналку.

К объявлению прилагались фотографии. Таким я и представляла себе дом. Дом не в смысле архитектурного объекта, четырех стен и крыши над головой, а такого места, где присутствует жизнь. Обстановка выглядела пестро и несколько сумбурно. Собрание мебели с блошиного рынка. «Ловец снов» [13]у окна в спальне и матрас в качестве кровати, причудливое изображение Девы Марии с младенцем Иисусом на руках в толстой вычурной раме, под потолком украшенная цветным бисером люстра. На кухне массивный деревянный стол; даже на фото видны зарубки и царапины. И большой розовый холодильник в американском стиле. За потертым креслом в гостиной высились книжные стопки, занимающие всю стену; немыслимое количество книг, просто так, на полу, безо всяких полок. Одно лишь это свело бы мою мать с ума. Меня это тоже свело с ума, но совершенно в другом смысле. Меня словно током пробрало: я должна заселиться туда. И уж тем более когда я познакомилась с Кирстен, которая и дала это объявление. Кирстен, которая как будто прибыла из другого мира, с Ибицы или еще какого-нибудь отрывного острова. Длинные каштановые волосы, спутанные ветрами и омытые морской водой, казалось, годами не знали расчески. Кирстен, в цветастом платье, в бесчисленных пестрых цепочках и в индейских сапогах с бахромой. Кирстен, такая яркая и полная жизни, постоянно смеявшаяся. Я довольно поздно покинула дом, но виной тому были обстоятельства и, вероятно, ошибочно истолкованное чувство ответственности перед матерью. Все-таки после смерти отца мы остались вдвоем, хотя дело скорее было в неких принципах, а не в любви или привязанности. Здесь, в этой квартире, я была счастлива, чувствовала в себе силы и задор. Пока Кирстен и Игнац, толстый черный кот, не съехали примерно за два месяца до моего похищения. Мне хотелось остаться здесь так же сильно, как до этого хотелось сюда заселиться. Чтобы оберегать квартиру и связанные с ней воспоминания, словно свидетель времени, последний страж, что противится переменам, подобно стеблю, прорастающему сквозь серый асфальт. Его можно выдернуть, когда заблагорассудится, но корень никогда не извести. Как сорняки на лужайке перед родительским домом, на которые вечно жалуется мама.

Я крадусь на кухню и вынимаю из стойки нож. Острый, разрезает все, даже мясо. Я обыскиваю каждую комнату, каждый из семидесяти четырех квадратных метров бывшего дома. Не забываю проверить углы за дверьми и за шторами, даже заглядываю в душ. Пусто, в квартире никого, кроме меня и моих призраков. Какой-то миг я действительно была убеждена, что Майя прошла в открытую дверь и лишь дожидается подходящего момента, чтобы наброситься на меня.

Я в измождении падаю в кресло и подтягиваю колени к груди. Правая ладонь все еще судорожно сжимает нож. Может, так оно и есть, я схожу с ума по-настоящему, в медицинском смысле. Возможно, мое место действительно в больнице, в палате, где дверную ручку можно снять по соображениям безопасности. Роняю отяжелевшую голову на колени и всхлипываю. Я в плену, и с освобождением ничего не изменилось. Мне чудится гуляш в айнтопфе – и в человеке, который хочет мне как-то помочь, я чую угрозу и хватаюсь за нож в надежде побороть ее. И даже теперь, с осознанием собственного безумия, меня занимает один вопрос – почему Майя так внезапно исчезла. Не попрощалась, не сказала что-то вроде «оставьте у себя грязную посуду», «я подумала: помойте лучше всё сами» или «простите, мне нужно бежать», или что угодно еще.

Откладываю нож на журнальный стол и стаскиваю себя с кресла. Хочу еще раз проверить дверь, убедиться, что заперла замок. Врачи и психотерапевт не рекомендовали в первое время оставаться одной, раз уж я по собственному желанию покинула клинику и отказалась от размещения в специализированном учреждении. Я сказала им, что поживу у мамы, и, похоже, это прозвучало вполне убедительно.

Дверь заперта на два оборота, это предел. Я подхожу к комоду, подбираю фотографию в рамке и устанавливаю на дверную ручку. Теперь, если кто-то попытается войти, меня предупредит звон разбитого стекла. Отступаю на шаг, смотрю на фотографию. Мы с Кирстен стоим бок о бок, склонив головы, и между нами толстая морда Игнаца. Кирстен держит кота под грудки; его передние лапы безвольно свисают, желтые глаза недовольно щурятся. Через секунду, когда был сделан кадр, он вцепился Кирстен в руку.