Роми Хаусманн - Милое дитя [litres]

«Наш брюзгливый ребенок», – частенько говорили мы.

Я вздыхаю. На глаза попадается стопка писем на комоде. На самом верху лежит сложенная пополам газета, вчерашний выпуск. На первой полосе – фотография Ханны. Еще в хижине, при тусклом свете сорокаваттной лампочки, она казалась очень бледной. Теперь же, на цветном снимке, размещенном в газете, у нее и вовсе зловещий вид: кожа неестественной белизны, водянистые глаза и белокурые волосы. Я провожу пальцем по ее лицу, чуть вздернутым уголкам губ. Так Ханна улыбается.

Зомби-девочка из лесной хижины!

Кам/Мюнхен – Фото поступило в редакцию от анонимного источника спустя две недели после сенсационного освобождения (читайте наш репортаж о нем). На снимке – дочь Лены Б., жертвы похищения. Девочка (13 лет) и мальчик (11 лет) проходят курс психотерапии. Лена Б. пропала в январе 2004; о ее местонахождении, как и личности похитителя, по словам комиссара Франка Гизнера, по-прежнему ничего не известно. Сейчас надежды возлагаются на реконструкцию лица предполагаемого преступника, убитого в ходе бегства Ясмин Г., похищенной в мае этого года. О пребывании Ясмин Г. в заключении, как и о текущем состоянии детей, подробностей пока немного, но они шокируют…

Внимание рассеивается, буквы плывут перед глазами. Только фотография Ханны сохраняет четкость. Я гадаю, кто мог сфотографировать ее. Кому улыбалась Ханна. И осознаю, что с тех пор как вышла из больницы, ни разу не справилась о ней. Как и о Йонатане. Тиски на висках сжимаются.

И ты называешь себя матерью?

Я называю тебя чудовищем.

Газета с шелестом летит в угол, я массирую виски. Чтобы как-то отвлечься, беру письма с комода и иду на кухню. Сажусь за стол и перебираю конверты. Уведомление из больницы, должно быть, о покрытии расходов на сеансы терапии, которые я все равно пропускаю. Письмо от моего оператора мобильной связи и от водоснабжающей компании. Я их даже не вскрываю, кроме одного, от неизвестного отправителя. Это простой белый конверт, на котором написано лишь мое имя, большими буквами от руки, без адреса. Я разрываю конверт по краю и вынимаю сложенный лист бумаги. На нем лишь два слова: ДЛЯ ЛЕНЫ.

– Маттиас, нет!

Проклятье, так и знал.

– Нет, и всё.

– Дорогая…

Карин роняет вилку на край тарелки. У меня тоже пропадает аппетит, но я стараюсь не подавать вида и отрезаю особенно большой кусок от стейка. Это вполне нормально, убеждаю я себя, более чем нормально, и абсолютно нет причин прерывать ужин.

– Карин, прошу тебя…

– Я сказала, нет.

Она демонстративно берет салфетку и вытирает рот, после чего поднимается, забирает тарелку с почти не тронутым стейком, картофелем и фасолью, и уходит на кухню. Мне слышно, как поднимается крышка мусорного ведра и Карин сваливает туда еду.

– Карин! – перекрикиваю я шум. – Давай хотя бы обсудим это!

В ответ доносится лишь громыхание крышки ведра, затем хлопает дверца посудомоечной машины. Я пытаюсь есть дальше. Мясо кажется мне жестким.

Через мгновение Карин возвращается, встает в проеме между кухней и обеденной зоной.

– Значит, ты это всерьез, – заключает она.

Я прожевываю порцию фасоли.

– Само собой, всерьез. Совершенно нормально забрать ее домой, к семье. И я говорил с фрау Хамштедт. Она не видит препятствий; даже, наоборот, считает, что это окажет хороший эффект в рамках терапии.

– Когда?

– Ну в идеале завтра же.

– Я не об этом. Когда ты договорился с фрау Хамштедт?

Наступает мой черед брать салфетку и вытирать рот.

– Уже пару дней как, – отвечаю я тихо. – И ты была бы в курсе, если бы хоть раз удосужилась поехать со мной.

– Маттиас, не начинай.

– Но это так. Как-никак ты ее бабушка.

Карин снова скрывается на кухне. На этот раз слышно, как открывается холодильник, затем выдвижной ящик, и наконец – хлопок откупоренной бутылки.

Я прошу Карин:

– Налей и мне бокал.

Я заберу Ханну домой, нравится это Карин или нет. Ведь я пообещал ей. «Дедушка, – сказала Ханна, – мне здесь не нравится. Это плохое место. Я не могу спать по ночам, потому что мне грустно. Мне хочется домой».

Дедушка. Это самое прекрасное, что я слышал за последнее время.

Карин возвращается с двумя бокалами, один из которых вручает мне.

– За тебя и твои инициативы.

– Карин, ну перестань, я тебя прошу.

Я наблюдаю, как она с бокалом в руке и на негнущихся ногах подходит к своему стулу.

– Нет, я не перестану, Маттиас. Ты за моей спиной договариваешься с фрау Хамштедт и практически ставишь меня перед свершившимся фактом. Это нечестно, скажу я тебе.

– Я только хотел выяснить, возможно ли – чисто теоретически – забрать Ханну домой, хотя бы на пару дней. И фрау Хамштедт сказала, что ей нужно подумать над этим. Но и от нее не укрылось, что Ханна совершенно замкнулась с тех пор, как оказалась в их центре. В терапевтическом смысле не наблюдается ни продвижения, ни регресса. Ты понимаешь, Карин? Они понятия не имеют, с какой стороны к ней подступиться! Не могут даже поставить диагноз! Как лечить мальчика, они знают, но Ханна, Карин, Ханна… – Я ставлю бокал и всплескиваю руками. – Господи боже, это же наша внучка! Мы должны помочь ей!

– И как ты себе это представляешь? Мы же не психологи! Если уж они не знают, как с ней справиться, что можем сделать мы?

– Ханна тоскует по семье и по привычной обстановке, по нормальной жизни…

– Нормальной жизни, – повторяет Карин. – Да она даже не знает, что это такое, нормальная жизнь!

– Тем более важно, чтобы мы показали ей. Посмотри вокруг! – Я театрально раскидываю руки. – Это всё! Этот дом! Здесь выросла наша дочь!

Карин отпивает вина.

– И что ты предлагаешь? – спрашивает она, отставляя бокал. – Постелить ей в комнате Лены?

Я пропускаю мимо ушей ироничный тон в ее голосе и быстро киваю.

– И обязательно нужно закупить книг! Их ей тоже не хватает. Ханна не может учиться в реабилитационном центре. Ей в срочном порядке нужны учебники.

– И на следующий год мы отправим ее в школу, так? Как совершенно нормального ребенка?

– Я только хочу сказать, что Ханна будет рада, если мы купим ей несколько книг. Она любознательна, и уже столько всего знает… Ты должна с ней познакомиться, Карин. Она очень образованна.

Я невольно улыбаюсь, припомнив, как Ханна сказала мне, как звучит «дедушка» по-испански.

– Мы не справимся, пойми же ты, наконец.

Abuelo , так звучит «дедушка» по-испански. Abuelo …

– Маттиас!

– Да?

– Я говорю тебе, мы не справимся. Не сможем просто играть в семью.

– Карин, прошу тебя. Играть… Мы и есть семья! Ханна – наша внучка, дочь нашей дочери.

Карин потирает лоб.

– Дорогая, это всего на пару дней, – продолжаю я. – Так мы договаривались с фрау Хамштедт. И я все равно буду возить Ханну на ее психотерапевтические сеансы. Смысл лишь в том, чтобы девочка могла побыть в спокойной обстановке.