Роми Хаусманн - Милое дитя [litres]

Тук-тук-тук , три коротких. Я замираю. Может, все-таки фрау Бар-Лев?

Двигаюсь дальше. Нельзя издавать ни звука. Крадусь по коридору. Моя тень, как мрачный авангард, скользит по голому ламинату к входной двери, а я следую за ней.

Тук-тук-тук-тук, четыре коротких.

Бросаю взгляд на дверь в спальню – убеждаюсь, что она закрыта.

Снаружи, перед входной дверью, поскрипывает половица, словно кто-то нетерпеливо топчется. Я слышу женский голос, осторожное:

– Есть кто?

И затем:

– Фрау Грасс, вы дома?

Это не фрау Бар-Лев.

Я приближаюсь к входной двери, сердце мечется в груди. В дверной глазок вижу женщину. Может, из полиции, прибыла с новыми вопросами? Или настырная репортерша, выяснила, где я живу, и хочет выведать подробности, о которых я предпочла бы умолчать? Оба варианта лишь усиливают дрожь в теле. Я не хочу открывать, и уже повернулась спиной к двери, как снова слышу голос:

– Фрау Грасс, если вы дома, откройте, пожалуйста. Меня прислала фрау Бар-Лев.

Всем своим телом я чувствую подвох, и единственное обоснование этому – неправильный стук. Слева позади меня стоит комод. Я вслепую протягиваю к нему руку, бестолково шарю в поисках оружия, не отводя глаз от запертой двери. Задеваю фотографию в рамке, и та бьется об пол. Я испуганно отдергиваю руку.

– Фрау Грасс? Вы дома? – спрашивает женщина за дверью, вероятно, заслышав шум.

Я делаю вдох, поворачиваю ключ и осторожно приоткрываю дверь. Женщина примерно моего возраста, короткие томатно-красные волосы, челка падает на лицо. Она смущенно улыбается.

– О, как хорошо! А я уж думала, не застану вас…

Я сканирую ее внешность, отмечаю джинсы и футболку – и небольшую кастрюлю в руках.

– Я принесла поесть, фрау Грасс.

– Кто вы?

Женщина неопределенно кивает через плечо.

– Ах, да. Здравствуйте. Меня зовут Майя, я соседка фрау Бар-Лев, тоже живу на третьем этаже. Фрау Бар-Лев сегодня утром уехала к сыну и попросила меня передать вам обед, вот, – она кивает на кастрюльку. – Она приготовила перед отъездом. Да, и вот еще, – ее голова склоняется к левому плечу. Под сгибом руки у нее несколько конвертов, свернутая газета и рекламные буклеты. – Я и вашу почту захватила. Фрау Бар-Лев сказала, что вы поправляетесь после серьезной операции и вам еще трудно ходить.

– Да, – машинально отвечаю я, но в то же время задумываюсь, возможно ли такое. Действительно ли Майя не знает, кто я? Неужели фрау Бар-Лев так и не рассказала ей о жертве с пятого этажа?

Сама-то фрау Бар-Лев узнала обо всем еще неделю назад, когда меня только выпустили из больницы. В сопровождении мамы и полицейского я тащилась по лестнице на свой этаж, а она, согнувшись пополам, как раз подметала у себя под дверью. Я сутулилась и прерывисто дышала. Сломанные ребра заживали согласно плану, но от резкой боли до сих пор на глазах выступали слезы, особенно когда приходилось напрягаться. На лице мелкими бурыми треугольниками заживали порезы, кожа местами еще отливала желтым на месте гематом.

Завидев меня, фрау Бар-Лев опустила веник и вымолвила:

– Ох ты ж господи…

Не только мой внешний вид, но и визиты полицейских, которые появлялись здесь в связи с моим исчезновением и наверняка опрашивали соседей, должны были навести ее на соответствующие мысли. И в довершение – репортажи в СМИ. Я стала женщиной из хижины, тут и сомнений быть не могло. Хоть в прессе мое лицо появлялось из соображений безопасности с черной полосой поверх глаз или разбитое на пиксели, не так уж сложно было свести одно с другим.

– Ну вы же знаете, у фрау Бар-Лев тоже проблемы с лестницами, из-за бедра, – произносит женщина.

А я все еще гадаю, действительно ли события последних месяцев могли пройти мимо нее или же ей хватает тактичности, чтобы воздержаться от реплик вроде тех, какие говорят в присутствии жертвы. Вроде «ох ты ж господи» или «все будет хорошо». От сочувственных и в то же время алчных взглядов, которые рентгеном просвечивают мою одежду и пытаются просканировать тело в поисках следов насилия.

Я киваю и говорю:

– Да, бедро. Она с ним давно мается.

Поэтому фрау Бар-Лев забирает мою почту только в те дни, когда сама вынуждена выйти из дома, за покупками или к врачу. И не предпринимает без необходимости походы на первый этаж, где расположены почтовые ящики. Вернее сказать, не делает лишних усилий только ради меня.

– Заметила, что ваш почтовый ящик битком набит, вот и подумала…

– Я вас раньше здесь не видела, – заключаю я.

– Меня? Это да, я вас тоже еще не встречала. Я живу тут всего пару недель.

– Напротив фрау Бар-Лев?

– Да. – Она кивает и снова улыбается.

– Но там проживает семья.

– Хильднеры. Они съехали.

– Этого я не знала…

– Ну вот.

Она пожимает плечами. От этого движения почта сыплется на пол.

– А, черт. – Женщина смеется и протягивает мне кастрюльку. Я забираю ее и наблюдаю, как Майя опускается на корточки, чтобы собрать почту.

– Да уж, рук на все не хватает. – Она хихикает.

– Секунду, – говорю я и отступаю за дверь, чтобы поставить кастрюльку на комод и помочь ей.

– Да я уже всё. – Она протягивает мне конверты и буклеты сквозь щель. – Да, и фрау Бар-Лев сказала, чтобы я забрала посуду за прошлые дни.

Я вспоминаю о кастрюльке, в которой был гуляш. И жаропрочную форму с картофельной запеканкой, и миску с салатом, оставленные под дверью, на коврике. Хотя надпись «Добро пожаловать» на нем уже неактуальна. Я снова подступаю к приоткрытой двери. Майя все еще улыбается.

– Простите, – я заставляю себя улыбнуться, – у меня пока руки не дошли помыть…

– Да я сама могу перемыть, просто отдайте мне все.

Мне представляется, как я мечусь по кухне, пристыженно соскребая остатки еды в мусорное ведро, а входная дверь открыта нараспашку, и в проеме стоит посторонняя женщина, якобы пришедшая по просьбе фрау Бар-Лев… И теперь ей открыт доступ в мою квартиру… Я чувствую, как накатывает легкая паника, абсурдная, но не подвластная разуму и логике. Майя принесла мне еды и хочет забрать посуду. Что ей нужно в моей квартире? Что она может мне сделать?

Я лихорадочно соображаю, однако на ум не приходит благовидного предлога, чтобы закрыть дверь перед ее носом, пока Майя дожидалась бы меня. И причин стоять здесь, как идиотка, тоже нет.

– Даже не знаю. Грязную посуду…

– Да ничего страшного, серьезно.

Майя улыбается. Фрау Бар-Лев прислала ее, чтобы я не умерла с голоду. Нет причин стоять перед ней, подобно той, кем я быть зареклась: несчастной жертвой, травмированной на всю оставшуюся жизнь, которая во всех и вся чует угрозу. Довольно и того, что я никак не заставлю себя пригласить новую соседку войти, пока собираю грязную посуду. Раньше, когда Кирстен еще жила здесь, у нас постоянно бывали люди, которых мы едва знали. Их просто приводили с собой другие, которые так же, как и мы, любили повеселиться. «Десяток человек – еще не вечеринка», – говорила Кирстен и смеялась.