Роми Хаусманн - Милое дитя [litres]

– Мне лучше, с тех пор как ты здесь.

Кирстен щелкает языком. Я вижу, что она хочет сказать мне что-то, но колеблется. В конце концов решается.

– Ты обмочилась во сне.

Я даже не пойму с первого раза, правильно ли поняла ее.

– Я?..

Кирстен отодвигает стул, чтобы встать из-за стола. Затем становится передо мной и печально смотрит на меня, склонив голову набок.

– Ты обмочилась во сне, – повторяет она медленно. – Этой ночью. Видимо, тебе что-то снилось, ты металась по постели, размахивала руками и кричала: «Это не браслет, Ханна! Это наручники! Отстегни их скорее!» Я пыталась тебя разбудить, но ты была в полной отключке.

Качаю головой. Мне ничего не снилось этой ночью.

– Да, Ясси, так все и было. Когда я заметила, что простыня мокрая, то стащила тебя с кровати. Вообще-то я хотела перенести тебя на диван, чтоб ты спокойно спала, пока я сменю белье. Но ты вцепилась в меня и просила, чтобы я не оставляла тебя одну. Говорила про какой-то аппарат и что ты боишься, как бы он снова не поломался.

– Не помню.

– Так ты же спала.

Я снова качаю головой. Кирстен смотрит на меня с тревогой и кивает, непрерывно, как под гипнозом.

– Так все и было, Ясси. Именно так. И это четко говорит о твоем состоянии. Тебе не становится лучше, понимаешь? Я могу остаться. Могу покупать тебе продукты, менять постельное белье. Могу обнять тебя и выслушать, если потребуется. Но я не психотерапевт.

Молча обхожу Кирстен. Прочь из кухни, из-под ее встревоженного взгляда. Теперь ее близость меня угнетает. Направляюсь в гостиную. Хочется побыть одной, пусть и недолго, подумать, попытаться сопоставить то чувство умиротворения, с которым я проснулась, и пугающие события прошедшей ночи.

– Я хочу как лучше.

Оборачиваюсь. Кирстен догоняет меня в коридоре, останавливается передо мной. Обе руки подняты, и пальцы мельтешат в воздухе – лак на ногтях еще не обсох.

– Но самой тебе не справиться. – Она протягивает руку, хочет тронуть меня за плечо, но вовремя спохватывается – не хочет запачкать меня лаком. – Прошу тебя, давай позвоним твоему терапевту.

Я отворачиваюсь.

– В самом деле, Ясси. Почему ты все усложняешь, вместо того чтобы позволить помочь себе?

Мой взгляд падает на стопку писем, оставленных на комоде. Я сразу его замечаю.

– Считаешь, что ты заслужила такие страдания?

Простой белый конверт без марок.

– Никто не заслуживает такого.

Конверт хоть и прикрыт газетой, и видно только часть адреса, почерк тот же самый, это без сомнений.

– Хорошо, я ей позвоню, – произношу я монотонно. – Кажется, я оставила телефон в гостиной. Не посмотришь?

Слышу, как Кирстен облегченно вздыхает и проходит в гостиную.

– Я заскочу в ванную! – кричу я ей вслед и хватаю конверт.

После чего захожу в ванную, запираюсь и прислоняюсь к двери. Дрожащими, липкими от пота пальцами вскрываю конверт, но затем отвлекаюсь на шум работающей стиральной машины. От осознания, что в барабане монотонно вращается грязное белье с прошлой ночи, у меня ком встает в горле. Достаю сложенный листок из конверта.

Те же большие, черные, обличительные печатные буквы. Но слова другие.

СКАЖИ ПРАВДУ.

Я бы мог с тем же успехом поговорить с Гердом, с тем лишь отличием, что мы обращались бы друг к другу на «ты», Герд на прощание назвал бы меня ослом, а я его – идиотом. Полицейские всюду одинаковые, подобранные как по шаблону. И говорят одно и то же. Ближайшее окружение . Эта фразочка преследует меня и теперь, в машине. Как неприятный, удушливый запах, она стелется по воздуху, давит на мозг. Все считают, что я не знал свою дочь. Закрывал на всё глаза. Провел последние четырнадцать лет – а может, и того больше – в полудреме, убаюканный любовью к своему единственному ребенку. При этом я знаю свою дочь, знаю очень хорошо.

Я с шумом тяну носом и бросаю взгляд в салонное зеркало. Вижу только глаза Ханны и лоб. Эти глаза и лоб могли бы принадлежать Лене. Я бы мог везти ее на гимнастику или к школьной подружке.

«Папа, – донеслось бы с заднего сиденья. – А может, остановимся и купим быстренько мороженого?»

«Звучит неплохо. Кто платит?»

«Ты должен меня угостить, папа! Я ведь еще маленькая и не хожу на работу».

«Ох, а я-то и позабыл… Ладно, Лена. В порядке исключения, только для тебя».

Быть может, однажды и Ханна попросит у меня того же. «Дедуль, может, остановимся и возьмем мороженого?» Что угодно отдал бы за этот день…

– Может, сделаем остановку, Ханна? – говорю я с улыбкой и надеждой смотрю в зеркало. – Ехать еще минут тридцать. Не помешало бы остановиться и размяться, что скажешь?

Ханна молча смотрит в окно. По обе стороны от дороги тянутся деревья и поля. Прогноз погоды не сбылся: если час назад небо было чистым, то теперь наползла серая дымка. Жаль, я не могу заглянуть в голову Ханне. Хочется спросить, каково ей сейчас, на скорости в сто тридцать километров. Пугает ли ее такая скорость или, наоборот, приводит в восторг. Не терпится ли попасть наконец домой. Но всякий раз, когда мы остаемся наедине, что-то меня сдерживает, и я не решаюсь спросить ее о вещах действительно важных. Возможно, из страха что-то испортить.

Прямо передо мной перестраивается «БМВ», прерывая мои раздумья. Знак с правой стороны указывает на техстанцию через пять километров.

– Ну так что, Ханна? – предпринимаю я еще одну попытку. – Что скажешь? Остановимся на пару минут?

– Лучше не будем делать остановок и доедем до дома, дедушка.

– Понял, отлично, – произношу я нарочито бодрым тоном, стараясь скрыть разочарование, и, сам того не сознавая, продолжаю себе под нос: – Пожалуй, и в самом деле глупая идея. Чего доброго, кто-нибудь достанет телефон и сделает очередной снимок зомби-девочки…

– Что ты говоришь, дедушка?

– Что ты совершенно права, Ханна, – отвечаю я громче и снова улыбаюсь ей в зеркало. – Лучше поскорее доберемся до дома.

Вытягиваю шею, чтобы увидеть лицо Ханы целиком. На этот раз она тоже улыбается. Моя Лена…

Гермеринг расположен к западу от Мюнхена и считается районным центром – а вовсе не деревней, как называла его Лена, всякий раз закатывая глаза. Возможно, ей казалась немыслимой перспектива тратить по полчаса на дорогу от Гермеринга до Мюнхена. А может, дело в окружении, по-своему уютном и даже при сорока тысячах жителей довольно ограниченном. Мы никогда не говорили на эту тему. Так или иначе, сразу после поступления в Университет Людвига-Максимилиана она сняла небольшую квартирку в Хайдхаузене, возле Изара. Дорога до университета занимала не больше пятнадцати минут, и Лена была счастлива. Само собой, я взял на себя расходы по аренде, хотя Карин и настаивала на том, чтобы Лена подыскала себе подработку и вносила часть платы. Или на худой конец сняла комнату в общежитии. Но я и слушать об этом не желал. Мне хотелось, чтобы моя дочь могла сосредоточиться на учебе и никто ей не мешал. Мы с Карин время от времени навещали ее в Мюнхене. Нам нравится город, но сами мы никогда не задумывались о том, чтобы перебраться туда. Нам требуется ровно то, что предлагает нам Гермеринг, – домашний уют, ограниченный круг. Детские сады, школы, детские площадки, магазины и врачи в непосредственной близости. Идеальное место для семьи. Так мы рассуждали, когда в восьмидесятые покупали участок в недавно сформированном районе. Идеальное место, чтобы растить ребенка.