Роми Хаусманн - Милое дитя [litres]

– Мне запрещено отдавать что бы то ни было, серьезно. Сожалею.

Ладонь, лежащая у меня на груди, судорожно сжимается в кулак. Мое лицо перекашивается.

– Я мог бы сделать фото на телефон, если бы вы, скажем, отвлеклись на секунду, – произношу я хриплым, одышливым голосом. – Тогда я смогу показать снимок жене, и мы немедленно свяжемся с вами, если она узнает этого человека. Мы вроде как решили оказывать всяческое содействие друг другу?

Гизнер едва заметно качает головой.

– Даже если вы мне не верите, герр Бек. Я вас понимаю. И все же не готов сделать такое одолжение. Позвольте мне заниматься своей работой, а сами сосредоточьтесь на внучке. Так будет лучше для всех, поверьте.

Дедушка вышел вместе с полицейским, но пообещал, что это не займет много времени. А это значит, что скоро я наконец-то буду дома.

Фрау Хамштедт предложила, пока мы ждем, еще немного порисовать. При этом она сказала, что мы могли бы что-нибудь нарисовать, а это совсем не так, потому что рисовала бы только я . Конечно, я обратила на это ее внимание. Впрочем, у меня все равно не было желания рисовать. Я решила, что за это время лучше попрощаться с Йонатаном. Всегда нужно прощаться перед уходом. Уходить, не попрощавшись, невежливо. В итоге фрау Хамштедт согласилась.

Мы выходим из ее кабинета и шагаем по коридору к стеклянной двери. Слева располагается лифт, справа – лестница. Я спрашиваю, нельзя ли нам воспользоваться лифтом. Фрау Хамштедт смотрит на меня так, как смотрит иногда мама во время занятий, если ее не устраивает мой ответ. Так, словно я не до конца что-то продумала.

Я пытаюсь объяснить:

– Это же просто система тросов. – Нельзя показывать раздражения и называть фрау Хамштедт дурочкой, иначе она точно не отпустит меня домой. – И двери должны быть закрыты, иначе можно запросто выпасть.

– Йонатан это знает и все-таки боится ездить на лифте, – отвечает фрау Хамштедт. – Но знаешь что, Ханна? Это тоже вполне нормально. Зачем разыгрывать из себя героя, если на самом деле это не так? Нормально, когда человек боится незнакомых вещей.

– Лифт, называемый также подъемником, представляет собой кабинку, которая движется по вертикальной шахте и используется для транспортировки с одного уровня на другой, точка, – вспоминаю я соответствующий раздел из толстой книги и давлю на кнопку с направленной кверху стрелкой, которая загорается желтым. Так, собственно, и вызывают лифт. – И мне совсем не страшно. Я ведь уже поднималась с мамой на Эйфелеву башню. Там, чтобы попасть на верхнюю площадку, нужно ехать в лифте почти триста метров.

Фрау Хамштедт хранит молчание. Лифт прибывает, издав мелодичный сигнал, и мы заходим внутрь. За нами закрываются серебристые дверцы, и фрау Хамштедт жмет на круглую кнопку с цифрой «два». Всего таких круглых кнопок три штуки, расположенных друг над другом, как светофор. Чтобы попасть на нужный этаж, необходимо нажать на соответствующую кнопку.

– А почему вы не брали Йонатана в свои поездки?

У меня захватывает дух, и даже вздрагивают уголки губ. Больше всего при поездках в лифте мне нравится это ощущение.

– Ханна?

Я снова раздраженно кривлю лицо.

– Потому что – я любимый ребенок.

Не знаю, сколько раз еще повторять ей это, чтобы она наконец поняла. Чтобы все вокруг это поняли. Всегда должен быть любимый ребенок, на которого можно положиться.

В комнате у Йонатана темно, жалюзи на окнах опущены. Видимо, проблема с сетчаткой у нас семейная. К тому же здесь плохо пахнет, застарелыми газами, что неудивительно, потому что никто не подумал о рециркуляторе. И у меня в комнате окно открывают только на то время, когда я ухожу есть или рисовать, или дедушка увозит меня на прием к врачу. Как-то раз я спросила, почему так, но ответа не получила. Думаю, все потому, что на ручках приспособлены маленькие замочки, которые нужно отпереть, прежде чем открыть окно. Должно быть, у них только один ключ, и помощникам фрау Хамштедт постоянно приходится его искать. Я им уже говорила, что они могут сделать так же, как делали мы у себя дома. Нам не приходилось раздумывать, куда подевался ключ, или подолгу искать его, потому что за ключами смотрел папа. Я сказала фрау Хамштедт, что им нужно просто выбрать одного человека, кто держал бы у себя ключи. Конечно, никто меня не послушал. Наверное, они думают, что я всего лишь ребенок и потому не очень-то умная. При этом я намного умнее их.

Йонатан сидит в дальнем углу, подтянув к себе колени. Фрау Хамштедт говорит:

– Здравствуй, Йонатан.

И очень тихо притворяет дверь, чтобы не напугать его. Но мне кажется, Йонатан принимает столько синих таблеток, что ему все равно, кто входит к нему в комнату. Даже не поднимает головы.

– Хочешь, я подожду снаружи? – спрашивает фрау Хамштедт, и я киваю.

Впрочем, снаружи в ее понимании – это встать в дверном проеме спиной к нам. Я приближаюсь к Йонатану мышиными шагами, хотя сомневаюсь, что он представляет угрозу. Теперь он вообще ничего из себя не представляет. Я сажусь рядом с ним, чтобы он услышал, как я шепчу. Если он вообще что-то слышит.

– Зачем ты нарисовал Сару?

Кажется, он едва заметно вздрагивает.

– Ты забыл, как мама кричала из-за нее? Ты на самом деле все позабыл?

Я все хорошо помню. Жуткие вопли. Безобразное лицо. Помню, как мама металась по кровати и била ногами; в конце концов браслет врезался ей в запястье, и кровь потекла по предплечью. Было много крови и еще больше воплей, от которых никто не мог спать. И эта история с Фройляйн Тинки… Если б мама так не кричала из-за Сары, то Фройляйн Тинки не опрокинула бы от испуга чашку с какао. И папа не выставил бы ее за дверь в наказание. Только вечером кошку впустили обратно. Фройляйн Тинки совсем окоченела и еще целую вечность лежала возле печки, пока не отогрелась. И все из-за Сары.

Она была странного цвета. Сиреневая и такая слизистая, обмазанная желтым и красным. Я отказывалась брать ее, пока мама не отмыла. Все было грязное: Сара, мама, вся кровать. Я стащила простыню с матраса. Папа сказал, что мама потеряла куда больше крови, чем в прошлые разы, когда рожала меня и Йонатана. Пятна и в самом деле были очень большие. Еще папа сказал, что нет смысла стирать белье. Он принес рулон больших мусорных мешков, а потом они втроем ушли отмываться. Мама вернулась, когда я уже снимала наволочку с подушки. И передвигалась она как-то странно и медленно, словно боялась, что у нее переломятся ноги. Она села на край кровати. Теперь младенец выглядел получше, стал чистым. Мама сказала, что все превосходно. Она превосходна, Сара. Имя означает «принцесса» [15] Более буквальный перевод с древнеевр.: «благородная», «высокородная». . «Превосходно» означает «совершенно». Теперь не было ничего лучше Сары. Я так устала – сначала мамины вопли, теперь писк Сары… Я затолкала белье в два мешка, как велел папа.