Генри Сирил - Сценарий [litres]

Смена сцены.

Гудманприкручивает номера к машине.

Флешбэк.

Гудмансидит в фургоне, напротив Кэтрин Вуд. В его руках блокнот и ручка. Он пристально всматривается в лицо испуганной девочки. Старательно улавливает ее эмоции и записывает в блокноте.

Крупный план: Блокнот.

«В ее глазах отражался животный ужас. Она даже не плакала. Страх сковал ее… Забавно, подобные сцены именно так и выглядят в кино. Значит, кое-что они все же передают достоверно».

Вступает саундтрек.

Взмахнув рукой, Гудманрассекает Кэтрин горло.

Кровь заливает его лицо. Он берет блокнот и, наблюдая за тем, как девочка умирает, делает записи.

Смена сцены.

Лейкоз – слово, которое семилетний Андрей знал еще до того, как пошел в первый класс и научился писать его неровным детским почерком на страницах школьных линованных тетрадей. До девяти лет он был убежден, что причиной смерти не может быть ничего, кроме лейкоза. Эта болезнь уносила жизни всех, кого он знал. Она убивала в считаные месяцы каждого без разбора. Первыми в их семье скончались бабушка и дедушка по материнской линии.

Человек смертен – известно и ребенку. Андрей знал чуть больше: смерть всегда наступает от лейкоза. Спустя несколько лет после заселения в один из новых кирпичных домов в российском городе Томске это знали все, кто там жил.

Но у всего есть предыстория. И порой в нее невозможно поверить.

В самом начале девяностых годов прошлого века в одном из песчаных карьеров Томской области была утеряна капсула, внутри которой находился цезий-137. Источник ионизирующего излучения типа ИГИ-Ц-4. Предприятие, производившее щебень, использовало радиоизотопный уровнемер для измерения среды. Капсула находилась в нем. Она – главный его элемент.

И этот элемент, содержащий радиоактивный нуклид, попросту потеряли.

Порой предыстории похожи на бред.

Поиски велись небрежно. В конце концов они прекратились. Начальство решило, что кто-то из рабочих украл капсулу и продал на черном рынке. В те годы в разваливающейся на части стране возможно было продать что угодно, главное – знать, где это что угодно находится.

Но капсулу никто не крал. На беду будущих жителей нового кирпичного дома в городе Томске, ее замуровали вместе со щебнем в одну из стен.

Случается, предыстории не отличить от больных фантазий серийного убийцы.

Новоселы начали пропускать через себя смертельную дозу облучения еще до того, как распаковали чемоданы. Они прикидывали расстановку мебели и медленно умирали. Обреченные дети расставляли в своих новых светлых комнатах учебники. Родители пили вино, усевшись на коробки с одеждой, обсуждали, какого цвета повесить занавески; строили планы на долгие годы вперед и не знали, что у них не осталось и пары лет.

Некоторые предыстории напоминают ранние романы Стивена Кинга.

Летом, спустя полгода после того, как дом, в стенах которого таилась смерть в чистом виде, заселили, в одной из квартир умерла восемнадцатилетняя девочка. Затем ее брат-близнец. Следом обезумевшая от горя мать. А еще через семь недель квартира опустела: скончался отец. Причина смерти всех членов молодой семьи – острый лейкоз.

Заехали новые жильцы. Молодожены с грудным ребенком. Младенец не дожил до года. А его родители не успели оправиться от трагедии. Причина смерти…

Семья Андрея жила этажом выше. Стена с замурованной капсулой проходила через родительскую спальню. Рядом находилась комната, в которой жили бабушка и дедушка. Мечта о скромном семейном счастье – жить всем близким под общей крышей – превратила Андрея и его сестру в круглых сирот. Сами дети выжили только потому, что их комната располагалась в другом конце большой квартиры от радиоактивной стены. Со временем кроватку годовалой Даши родители планировали поставить в своей комнате. А пока шел ремонт, пока груды нераспакованных вещей захламляли квартиру, сестра жила в комнате брата. Впрочем, не было нужды переставлять кроватку и позже: Андрей с удовольствием и несвойственным для мальчиков его возраста умением справлялся с Дашей. Менял пеленки, укачивал, когда она плакала, разогревал кашу и, как учили, прежде чем дать ее девочке, проверял, не слишком ли она горячая, капал немного на руку и сосредоточенно прислушивался к ощущениям.

За два месяца до переезда в тот дом Даша отказалась от грудного молока. И это вторая причина, по которой она осталась жива: отравленное цезием молоко не попадало в организм. Девочка предпочитала каши.

Врачи не смогли установить связь между смертями и решили, что всему виной плохая наследственность. Очень плохая наследственность. Трех разных семей.

Тревогу поднял отец Андрея. Он обратился в санэпидстанцию с просьбой проверить радиационный фон проклятого дома, но так и не узнал, что именно убивало его и остальные семьи. Он умер от лейкоза в стенах городской больницы.

В некоторые предыстории невозможно поверить.

Но что толку от того, что кто-то усомнится в ее правдивости?

Капсула забрала жизни одиннадцати человек. И еще семнадцать сделала инвалидами.

Так, оставшись сиротами, Андрей и Даша попали в детский дом.

Я узнал тебя сразу, как только увидел. Прошло столько лет, но я узнал тебя, Эндрю. Напротив дома, в котором ты снял комнату, было кафе. «Бинк», кажется, так оно называлось. А может, и нет. Вряд ли это имеет хоть какое-то значение, правда?

Бретт сказал, что ты дома, получил деньги и уехал. А я сел в том кафе и принялся ждать. Сотни раз я представлял этот момент, проигрывал его в голове. Видел тебя молящим о пощаде; видел смеющимся в дуло пистолета; видел искренне раскаявшимся. Но самое страшное, что я видел, – это твои удивленные глаза; глаза человека, не сделавшего ничего плохого.

Я не знал, как ты отреагируешь на меня, но это не имело значения. Главное – чтобы камень, чертов камень, который ты притащил с собой из России, который тебе подарила мама за несколько месяцев до своей смерти, камень, который ты показывал мне множество раз и рассказывал о нем, – главное, чтобы этот камень не был простым совпадением, нелепым стечением обстоятельств. Именно ты должен был обронить его, пока душил мою дочь, ты и никто другой. Иначе все, что я делал эти годы, было совершенно напрасно и бессмысленно.

Ты понимаешь меня, Эндрю? Понимаешь, о чем я?

В кармане я сжимал рукоятку «Сикампа». Много лет назад я купил его для самообороны, но когда ты душил моего ребенка, этот крохотный пистолет домохозяек лежал на своем месте, дома, а я находился на работе, снимал очередной дешевый фильм, название которого уже не вспомнить даже мне. Он не помог защитить дочь. Но должен был помочь поквитаться за ее смерть. Я не из тех американцев, что складируют в своем гараже целый арсенал. Я полагал, что малокалиберного пистолета вполне достаточно, чтобы в случае чего дать отпор паре наркоманов, вздумавших ограбить меня. Возможно, поэтому ты все еще жив. Будь у меня что посерьезней – твои мозги разлетелись бы по всему кварталу. Я понимал, что полиция сможет выйти на меня по пуле, которую извлекут из твоего черепа, я читал, у них есть для этого всякие хитрости. Но мне было все равно. Я не думал о том, что собираюсь убить тебя из оружия, зарегистрированного на мое имя. Разве это важно? Моя жизнь закончилась в то лето, в двухтысячном. В каждом штате, в каждом городе, где бы я ни останавливался, я старался найти укромное место и там израсходовать пару сотен патронов. За почти двадцать лет эта кроха изрыгнула из своего крохотного ствола несколько тысяч пуль. И каждая в моем воображении била точно в цель. В твою голову.