Генри Сирил - Сценарий [litres]

Голос Бака изменился. А я решил, что схожу с ума и у меня начались галлюцинации: мне показалось, что в его глазах стоят слезы.

– Ты спас меня, старик. Не от полиции, нет. Спас от самого себя. Вот я, знаешь, не мастак говорить все эти пафосные речи, но так оно и было. Ты, дружище, мужик, каких еще поискать надо. Настоящий. Хрен ли бы я тебе сдался? Ты мог запросто усадить меня за решетку, куда мне и была дорога, если честно. Но ты сумел во мне что-то такое разглядеть, чего я и сам о себе не знал. Увидел потенциал. Еще существующую надежду стать человеком. И еще, думаю, ты сестру мою пожалел, ведь я трепался о ней, когда мы сидели в баре и пили за твой счет, а я трепался, и мысли у меня крутились об одном: хорошо бы разжиться баксами.

Бак снова умолк, и в этот раз пауза затянулась.

– Ну а дальше ты знаешь, я тысячу раз рассказывал. И готов рассказывать еще столько же. Мы стали друзьями. Где-то через месяц я открыл фирму. А когда узнал, что ты ищешь работу, не раздумывая взял тебя в команду.

Он устало растер глаза.

– Вот и вся история. Я твой должник до конца жизни, приятель. А Бак Чемберс относится к долгам серьезно.

– Ну. Ты. И. Идиот, – медленно произнес я, разделяя каждое слово.

Мне стоило огромных усилий, чтобы сдержать смех. Я испытывал такое облегчение, что готов был расцеловать своего друга. Ему невозможно понять меня. Как мне объяснить человеку, память которого в полном порядке, что я совершенно не сердился на него? Между мной, которого встретил Бак тем вечером в баре «Кастом хаус», и мной нынешним огромная разница. Сказать вернее – это два совершенно разных человека. Тот Гудман умер. Кто мы, в сущности, есть, как не наши воспоминания? Лишившись их, мы теряем самих себя. Первая любовь, рыбалка с отцом в воскресное утро, мамина запеканка на завтрак, студенческие годы, родные дети, пьянки с коллегами по работе по субботам – все, все это умирает, растворяется в том же небытии, в каком растворится каждый из нас, после того как сердце перестанет биться.

История Бака для меня – это история о его потасовке с неизвестным мне человеком. Моя эмоциональная память молчала, потому что для меня не существовало того вечера. Как я могу обижаться? Да мне попросту плевать. Меня немного злило, что он скрывал это, когда я нуждался в любых подробностях своего прошлого, но, в сущности, какие это мелочи!

И, не в силах больше сдерживаться, я засмеялся.

– Ты чего, спятил? – Бак глядел все тем же виноватым взглядом, только теперь в него примешалось полнейшее непонимание. Он находился в замешательстве.

– Заводи своего старичка, – сказал я, просмеявшись. – Тебе же нужно было отвезти договор, чего резину тянешь?

Коротко звякнул телефон. Пришло сообщение от Дойла. Я без особого интереса открыл его и прочел. Дойл сообщал то, что к этому моменту я уже знал совершенно наверняка и не опасался скверных сюрпризов.

Частный детектив Бретт Дойл писал:

«Не мог ответить: сволочная работенка. Да, этот человек рассказал мне о вас».

Мы отвезли документы, перекусили в «Бургер Кинге», вечером пропустили по паре бутылок пива, собравшись все вместе у миссис Уэлч; Эйлин с горящими глазами слушала о том, что мне удалось узнать этим утром (исповедь Бака мы, конечно, не упоминали, это лишнее), и со свойственным ей энтузиазмом начала строить план поездки в Калифорнию на поиски «того говнюка, который сделал так с тобой», и все это время я не переставал думать: почему тот человек, Колин Гаррет, так сильно желал моей смерти, что посвятил поискам долгие-долгие годы?

И еще я думал о кошмарах, сводящих с ума по ночам.

Теория доктора Шарпа оказалось верной – во снах я видел то, что происходило на самом деле. Новые подробности нашего знакомства с Баком – лучшее тому доказательство.

Мне предстояло встретиться с Колином Гареттом, человеком, преследовавшим меня двадцать лет; психом, содержащимся в приюте для душевнобольных; с тем, кто превратил меня в «малыша», познающего мир с самых азов.

Мне предстояло встретиться со своим прошлым.

Травма оказывается слишком серьезной. Он тает на глазах, и к исходу третьего дня приходится действовать, чтобы не упустить момент.

Поначалу он отказывается есть. Все скулит о том, что не хочет умирать ТАК. Как будто есть разница, как именно умереть. Потом он начнет пытаться меня обмануть, потому что, несмотря ни на что, видит во мне глупого ребенка. Он будет просить развязать ему руки, чтобы помочиться. Такая наивность меня, конечно, повеселит, я даже улыбнусь.

«Тебе придется делать это в штаны, Эл, другого выхода нет».

В субботу вечером он впервые попросит покормить его, и я дам ему яблоко, принесенное из дома. Я люблю яблоки, а что предпочитает Эл, он так и не скажет.

«Сколько тебе лет?» – спросит он в воскресенье, как только мы пообедаем мамашиным сырным пирогом, который она готовит каждый уик-энд. Не думаю, что Эл настолько успокоится, чтобы вот так запросто обедать со мной. Он просто наконец-то начнет соображать. Перебирать в голове все варианты освобождения. Но для этого ему нужны будут силы, вот он и возьмется за пирог.

Воскресенье – последний день наших встреч.

В нос бьет едкий запах мочи и дерьма: Эл крепился до последнего, но физиология есть физиология.

Он ест пирог, но мы оба знаем, что он слишком поздно спохватился: силы его на исходе; жизнь теплится в нем слабым огоньком, с каждой секундой угасая все сильнее.

«Сколько тебе лет?»

«Тринадцать».

«Господи».

«Видел бы ты сейчас свое лицо. Мой юный возраст поражает тебя сильней факта приближающейся смерти. Тебе не кажется это глупым и нелогичным, Эл?»

«Почему ты зовешь меня Элом?»

«Все тебя так называют, ты не знал? Потому что ты безумно сильно похож на Эла Банди из «Женаты и с детьми».

«Меня зовут Эрик».

«Тебя зовут Эл, Эл».

«Зачем ты это делаешь?»

«Ты уже спрашивал вчера. Неужели это тебя волнует больше всего в последние часы жизни?»

«Ты ждешь, когда я умру? Будешь сидеть и смотреть, пока я не перестану дышать?»

«Нет, – я подношу к его рту треугольник пирога, и Эл вяло откусывает небольшой кусочек, – у меня есть возможность сделать нечто большее, чем просто сидеть и смотреть, как ты умрешь. Я хочу физически ощутить это. Почувствовать переход из жизни в смерть. Я задушу тебя, Эл. Голыми руками. Мои ладони будут чувствовать пульсацию вен на твоей шее. Вены, жадно колотящиеся под пальцами, это ли не есть сама жизнь? И ее угасание. Глубинная метафора, граничащая с прямым значением самого процесса убийства».

«Исчадие ада, – говорит Эл тихо, и голос его звенит ненавистью и страхом. – Что я тебе сделал? Я всего лишь безногий нищий. Иисус не дал мне ног, но…»