Оса Эриксдоттер - Бойня [litres]

Он закрыл глаза. Влажные, дикие губы… У него чуть джинсы не лопнули. Даже у Риты он никогда не замечал такого… голода . По коже побежали мурашки, настолько двусмысленно прозвучало это слово.

Рита …

Посмотрел в потолок. Надо успокоиться.

Завтра, она сказала. Она сказала: завтра.

Он подавил желание вернуться тут же, сейчас.

Ни в коем случае. Самое разумное сейчас – собраться и уехать. Не откладывая. Вот так и надо сделать – прыгнуть в машину и исчезнуть из ее жизни.

Наверняка не удивится. Чего еще ждать от такого, как он?

– О дьявол… – пробормотал Ландон, глядя в потолок. И громко повторил: – О дьявол!

Но какой у него выбор? Остаться и привязаться к ней еще сильнее?

Он же влюбился с первого дня знакомства. И она это знала. А если даже точно не знала, то наверняка чувствовала. Женская интуиция загадочна. Поэтому и впустила в дом, когда он вернулся. Преодолела легко объяснимую обиду.

Она-то впустила, да… но вернулся ли он? Можно ли употребить это слово – вернулся?

В календарике написано: Каварё. А на следующий день: Упсала. А еще через несколько дней заглавными буквами: НЬЮ-ЙОРК. И точное время отлета, час и минуты обведены в кружочек, будто он дождаться не может этого мига. Мига, когда же колеса шасси оторвутся от земли.

Лег на бок, подоткнул плечом подушку и попробовал расслабиться.

Бред какой-то. Ничего так не хочется, как вернуться к Хелене. Ничего так не хочется, как сесть в самолет и дождаться, когда погаснут святящиеся бабочки – символы пристегнутых ремней.

А если взять ее с собой? Но как? У нее дементный отец в доме престарелых в Эстхаммаре. На что они будут жить? Ей же нужно сначала получить визу, в Америку до сих пор нужна виза. Хотя получить ее можно очень быстро…

Нет. Единственный разумный план – следовать плану. Можно было бы попробовать договориться с Колумбийским университетом и остаться до конца лета, но Хелена наверняка на это не пойдет. Едва услышит про Штаты, пошлет его ко всем чертям.

Опять повернулся и долго смотрел на висящие на стене старинные часы с маятником. Он не заводил их с осени, но и так понятно: уже больше полуночи. Возвращаться в это время? Исключено. И вообще решения, принятые ночью, почти всегда ошибочны. Амбер, приемная мать, не так уж много чему его научила, но на этом правиле почему-то настаивала: утро вечера мудренее. Пусть сначала солнце встанет. Нет в мире ничего такого важного, что не может дождаться рассвета .

И когда Ландону удалось уговорить себя помедлить с решением, взять паузу на несколько часов – заснул как убитый. Ему приснилось, что он слышит рычание тяжелого грузовика во дворе, скрежет шин по гравию – его приемный отец приехал с эвакуатором забрать “вольво”. Вот он идет к машине, поднимает кулак и кричит: “Как ты смел зайти так далеко! Как ты смел! Все пошло вразнос!”

Ландон хотел было ответить, но и Беппе, и “вольво” уже исчезли.

Тревога провыла в три часа ночи. Они с Вальдемаром нашли место на центральной трибуне, где-то посередине. Искать выходы уже не пытались. Глории было страшно даже подумать об этом. Перед глазами стояла картинка: обезумевший толстяк, бьющийся в стальную дверь. И через несколько секунд – его остекленевшие глаза. Никто не поверит, что такое может быть. Толпы измученных людей, давя друг друга, осаждают стальные двери стадиона.

Они сидели, держали друг друга за руки и повторяли, как молитву:

– Скоро все кончится. Скоро все кончится .

После оглушительного сигнала тревоги в бесчисленных динамиках захрипело, пауза – и раздался мужской голос, с трудом различимый из-за многократного эха:

– Во многих районах Стокгольма произошла внезапная обесточка. Просим извинения за задержку.

Глория растерянно посмотрела на Вальдемара.

– Выход “А” в ближайшие минуты будет разблокирован. Просим освободить стадион как можно быстрее .

Громкоговорители смолкли. Тишина, сменившая тысячеголосый гомон, показалась оглушительной.

– Вы что-нибудь понимаете?

Он покачал втянутой в плечи головой.

– И я не понимаю.

Снова треск в динамиках и тот же голос:

– Просим всех немедленно покинуть помещение стадиона. Настоятельно призываем не блокировать выходы .

На лице Вальдемара написано все что угодно, кроме облегчения.

– Пойдемте на выход?

– Думаю, надежнее немного выждать…

Никаких причин для паники .

Одна из дверей в проходе открылась. Саму дверь не видно, но туда устремился поток людей. Давка была меньше, чем Глория опасалась. После многих часов безрезультатных попыток вырваться силы у людей были на исходе. Она посмотрела наверх и ахнула: на них ползла, как тесто из опары, огромная толпа, заполняя лестницы до отказа.

– Пошли, – внезапно крикнул Вальдемар. – Немедленно!

– Вы уверены?

– Интуиция. А может, голос свыше.

Глория последовала за ним. Они влились в то и дело останавливающуюся толпу. Люди двигались медленно, крошечными шажками.

Голос в динамиках начал все сначала:

– … просим извинения за задержку .

– Задержку! – вскинулась Глория. – Сволочи. Несколько тысяч людей уже десять часов в таком аду. В обычных условиях через десять минут приехали бы спасатели. И при чем тут обесточка? Все врут, сволочи.

– Надо исходить из того, что не врут. Возможно и такое.

Они втиснулись в одну из очередей на поле. Отсюда видно выход – если встать на цыпочки. Женщина перед ней споткнулась и упала. Никто ее не поддержал – наоборот, расступились, обошли и двинулись дальше. Упавшая умоляюще глянула на Глорию, но чем она может ей помочь, когда ее несет такое течение? Несколько шаркающих шажков – и опять стоп. На этот раз стояли довольно долго.

Несчастный в тренировочном костюме… Это невозможно забыть. Окровавленные кулаки, колотящие в глухую стальную дверь. Укоризненный предсмертный взгляд. Ей вдруг стало не по себе.

– А дверь открыта? Я не вижу.

Никто не ответил. Через пару минут очередь качнулась и двинулась дальше. Те же шаркающие, на полступни, шаги. Она сморщила нос от нестерпимой вони пота, мочи и испражнений.

Чем ближе к выходу, тем больше замедлялось движение. Глория посмотрела наверх – трибуны почти пусты, но проходы забиты людьми.

– Да шевелитесь же! – злобный крик позади.

Она оглянулась – Вальдемар исчез. Она встала на цыпочки – не видно. Словно ветром сдуло.

Вот, наконец, и дверь. Дальше длинный узкий коридор. Теперь понятно, почему очередь двигалась так медленно, – бутылочное горлышко. И почти ничего не видно, лишь слабая красная лампочка тускло светится на потолке. Почему не зажгли свет? Опять обесточка?

Какая обесточка? Там, на стадионе, все залито светом.