Джонатан Келлерман - Ледяное сердце

В указателе фирм значились театральные агентства, диетологи, школа йоги, управляющие делами, а в многокомнатном офисе на втором этаже «Наставники ягуаров/ССА» note 6.

— Снимают помещение сообща, — заметил я. — Это далеко не газетная империя.

— «Наставники ягуаров», — прочитал Майло. — Какие инструкции нужны для того, чтобы стать хорошим хищником?

Общий вид помещения свидетельствовал: никто из его обитателей не стал ни звездой, ни здоровым, ни богатым. Серые убогие залы, грязные ковры, рассохшиеся фанерные двери, вонь, характерная для плохого состояния водопроводно-канализационной сети, освещение лифта, не регулируемое нажатием кнопки.

Мы пошли наверх по лестнице, вдыхая запах инсектицидов и выделывая хитроумные па, чтобы не наступить на раздавленных тараканов.

Майло постучал в дверь «Наставников» и, не дожидаясь ответа, повернул ручку. В конце помещения находилась маленькая комнатушка с четырьмя переносными рабочими станциями. Изящные маленькие компьютеры в многоцветных коробках, сканеры, принтеры, фотокопировальные устройства, машины, назначение которых мне было непонятно. На виниловом полу — множество свернутых в мотки проводов.

Стены были увешаны однотипными обложками ССА — с фотографиями молодых недоедающих красивых людей в приталенных одеждах, излучающих презрение к тем, кто будет их рассматривать. Много винила и резины. Все эти лохмотья выглядели дешевыми, но, вполне вероятно, были давно заложены.

Манекены и манекенщицы. У тех и других глаза подведены, как у Нефертити. Темно-красные румяна на щеках худосочных женщин, четырехдневные бороды на лицах их коллег мужского пола.

Чернокожий мужчина чуть старше двадцати с множеством косичек на голове, в черной с желтыми полосками, как у шмеля, майке и в желтых брюках религиозной секты «Карго», согнувшись над компьютером, безостановочно печатал. Я взглянул на его экран. Графики. Ну прямо «Эшер» в виде погремушки. Мужчина не отреагировал на наше появление, а может быть, просто не заметил нас. Что-то в миниатюрных наушниках поглощало его внимание.

Два центральных терминала были не заняты. За самым дальним компьютером сидела женщина лет двадцати пяти, также подключившаяся к источнику звуковой информации, и читала журнал «Пипл». Это была полнощекая дама с детским личиком, в черном, отливающем лаком спортивном костюме и красных туфлях, сделанных словно для прогулки по луне. Казалось, она покачивается в ритме три четвери. Волосы каштанового цвета были уложены в стиле пятидесятых годов с помощью лака. Она повернулась к нам, подняла бровь — татуировку на брови, — и толстое стальное кольцо, пронизывающее центр образовавшейся дуги, сначала подскочило вверх, а потом опустилось вниз. Окружность, образованная ее верхней губой, осталась неподвижной. Такими же неподвижными оставались и сережки в ушах, и небольшая кнопочка посредине подбородка, явно причинявшая ей боль.

— Что? — крикнула она. Потом сдернула наушники, но продолжала покачивать головой. Раз-два-три, раз-два-три. Это был вальс молодых людей, поклонников тяжелого металла. — Что? — повторила она.

Предъявленный Майло значок полицейского выявил татуировку на обеих бровях. Очертания ее губ также были навечно обозначены чернилами.

— Итак? — спросила она.

— Я ищу издателя «Селдомсинатол».

Она ткнула себе в грудь большим пальцем и повторила слова Майло:

— Вы нашли ее. — Нас интересует информация, касающаяся художницы Джульетты Киппер.

— Что с ней такое?

— Вы знаете ее?

— Я этого не говорила.

— Теперь с ней уже ничего не происходит. Ее убили, — сообщил Майло.

Кольцо в брови упало вниз, но лицо ниже его сохраняло непроницаемость.

— Постойте, постойте, постойте. — Она встала, подошла к парню, чертившему графики, толкнула его в плечо. Тот с явным нежеланием снял наушники. — Джульетта Киппер. Мы что-нибудь писали о ней?

— О ком?

— Киппер. Художница. Ее убили.

— Ммм, — пробормотал он. — Что за художница? Девушка посмотрела на нас.

— Она была живописцем, — пояснил Майло. — Нам сказали, что вы писали о ней, мисс…

— Патти Пэджетт.

Широкая улыбка. В ее левом переднем резце виднелась пломба, сверкающая как алмаз довольно большого размера.

Майло улыбнулся ей в ответ и вынул свою записную книжку.

— Ну вот, — заговорила Патти Пэджетт. — Всю жизнь мечтала попасть в официальное полицейское досье. Когда мы, по-вашему, публиковали материал о недавно умершей мисс Киппер?

— Не ранее последних двух месяцев.

— Хорошо, это сокращает поиск. В последние шесть месяцев мы выпустили только два номера.

— У вас ежеквартальное издание?

— Мы банкроты. — Патти Пэджетт вернулась к своему столу, открыла ящик и начала копаться в нем. — Посмотрим, удостоилась ли нашего внимания Джули или как ее там… Как она умерла?

— Ее задушили, — сказал Майло.

— Ух ты, что-нибудь известно о том, кто это сделал?

— Пока нет.

— Пока, — повторила Пэджетт. — Мне нравится ваш оптимизм… великое поколение и все такое прочее.

— То была Вторая мировая война, а он воевал во Вьетнаме, — уточнила шмелеобразная рубашка.

Парень посмотрел на нас, словно ища подтверждения своих слов. Увидев непроницаемые лица, он снова надел наушники и задергался в ритме поп-музыки, потряхивая косичками.

— Пожалуйста, — заговорила Пэджетт. — Вот оно. Три месяца назад. — Она положила журнал на колени, лизнула большой палец и начала перелистывать страницы. — О'ке-ей! Вот она, в нашей рубрике «Мама/Дада»… похоже, кому-то Джули нравилась.

Пэджетт принесла нам статью.

«Мама/Дада» представляла собой подборку кратких обзоров творчества местных художников. Материал о Джульетте Киппер был помещен на одной странице с заметками об эмигранте из Хорватии, модном фотографе и кинологе, который по совместительству занимался видеографией.

Два параграфа сообщали о многообещающем нью-йоркском дебюте, «десятилетии разочарований как в личном, так и в профессиональном плане», а также о «вероятном возрождении как художницы-нигилистки, отражающей в своих картинах калифорнийскую мечту и экологические проекты». Ни в одной из картин Киппер, которые я видел, не было ничего нигилистического, но какой из меня ценитель?

Работа Киппер, заключал автор, «с полной очевидностью показывает, что ее видение мира — скорее хвалебная песня парадоксальному холизму, стремящемуся выдавать желаемое за действительное, чем серьезная попытка конкретизировать и картографировать фотосинтетический диссонанс, смятение и копание в мульче, которые пленили прочих живописцев западного побережья». Подписано: «П.П.».

— «Копание в мульче», — пробормотал Майло, глядя на меня.