Владимир Цыбульский - Дикий остров

Юнг потрогал больное горло и подтвердил.

Жариков усмехнулся, поняв, чего боится Катя, и стал навязываться к Тёме в проводники к лучшим местам охоты. Он знает одно место — там столько жирных фазанов!

Так и вышли они из форта — Крис с Катей спускались вниз по краешку джунглей. Тёма за Геной Жариковым углубился в лес, не очень, правда, понимая, откуда в этой затхлой тьме могут взяться фазаны.

Через час примерно, как раз когда Крис с Катей расположились на свой короткий привал, окончившийся взрывом в голове Криса с потерей сознания, Тёма окликнул забиравшегося все глубже в джунгли Гену и сказал, что пора возвращаться назад.

Гена скосил красноватый глаз, улыбнулся, не разжимая губ, и пошел дальше топтать едва подсохшую черную грязь и продираться сквозь сетку висячих корней и вьющихся растений.

Тёма подождал, глядя в спину удаляющемуся Жарикову, сложил пальцы колечком, сунул в рот, свистнул оглушительно.

Тут же в сплошной лиственной кроне отозвалась сотней разных голосов вся невидимая и недосягаемая птичья семья.

Гена обернулся. Тёма махнул ему рукой и пошел назад не оглядываясь.

— Эй! — окликнул Жариков. — Стой!

Тёма остановился. Но лишь затем, чтобы поточнее выбрать направление. Понял, где форт, откуда они шли и куда теперь надо двигать, поправил лук за спиной, вынул нож, раскрыл, махнул, срубая путаную лиану, двинулся вперед, неторопливо и уверенно. Птицы угомонились. Сзади засопели в спину.

— Стой! — крикнул Жариков.

Тёма обернулся.

— Бросаешь меня? — сквозь зубы процедил, глядя исподлобья.

— Да нечего тут ловить, — спокойно ответил Тёма. — Возвращаться надо.

— Как — нечего? — сощурился Жариков. — Сам слышал, сколько тут всего.

Тёма посмотрел вверх. Листва смыкалась над их головами, как океан над тонущим судном. Кто бы там ни был наверху, достать его с земли стрелой не было никакой возможности. И бессмысленно об этом было спорить.

— Ты говорил о фазанах, — только и сказал Тёма.

— Говорил.

— Фазанов здесь нет.

Повернулся уходить.

— Тут она где-то. Совсем немного осталось.

— Кто — она? — не понял Тёма.

— Поляна.

Тёма посмотрел по сторонам. Лес стеной в полутьме кругом. Ни единого просвета. Какая тут может быть поляна?

Не стал спорить. Рукой махнул — догоняй, зашагал не торопясь к дому.

— Ну и черт с тобой, — бросил тот в спину. — Заблудишься, меня не поминай.

Тёма почти уж скрылся за стволами и лианами. Последнее что расслышал:

— Правее держи. Там выход! — И чуть погодя: — Смотри не оступись!

Выйти из лабиринта можно только одним путем. Тем, которым пришел. Найдешь этот путь по приметам. Если, конечно, сам их оставил. Некоторые разбрасывают камешки по ходу. Другие веревочку тянут. В пещерах на стенах стрелки рисуют. В лесу тропическом возвращаться легко, если ты сам себе прорубал проход в кустах и лианах.

Тёма шел за Жариковым. А тот от предложенного ножа, посмеявшись сквозь зубы, отказался. Полез вперед, ныряя и втискиваясь меж корней и веток, где ползком, где согнувшись, где подпрыгивая и цепляясь за ветки. Навострился тут за месяц.

Тёма сначала махал ножом, обрубая что мешало, но так он за Жариковым не поспевал. Попробовал скользить за ним сквозь чащу. Получилось. Только вот зарубки на память для возвращения ставил все реже и на обратном пути отыскивал их с трудом. Скоро и совсем потерял.

Покрутился какое-то время вокруг одной, то и дело к ней возвращаясь, не найдя следующей, понял, что время зря теряет, полез на дерево, вспугивая кого-то недовольно свистящего.

Только с самых верхних тонких веток разглядел с трудом сквозь кожистые распальцованные листья, как далеко и в другой совсем стороне, чем полагал, кончается лес и начинается зеленый склон. А форта их вообще не видно за выступом холма.

Спрыгнул с ветки на землю как в омут. Тут же из кустов прямо на него выскочило что-то странное — крупнее зайца, мельче собаки, поросшее рыжей длинной шерстью, нос длинный с маленьким пятачком и хитрые свиные глазки. Посмотрело на Тёму подозрительно, пока он тянулся за луком и вытаскивал стрелу, бойко затрусило, потряхивая задом.

«Килограммов пять мяса», — поймал Тёма мысль вечно голодного Тартарена. Лук поднял и опустил. Длиннорылая свинка невидимо хрустела сучками где-то впереди.

Тёма лук забросил за спину, достал рогатку, вложил камень покрупнее, погнался за мохнатым зверьком.

Свинка вроде и не убегала даже. Отбежит, тряся задом, встанет, выискивая что-то в тропическом черноземе, пороется, пожует, оглянется на прицелившегося Тёму и тут же юркнет в кусты, и беги снова за ней чуть не на четвереньках.

Тёма измучился за ней нырять под ветки и ползать меж кустов, а так ни разу и не выстрелил. И не прицелился даже толком, пока густые заросли не расступились вдруг, свет стал потихоньку пробиваться сквозь кроны, под ногами выступила вода. Мохнатая добыча оглянулась на охотника и вдруг припустила вперед, мелко семеня короткими, кривыми ножками.

Тёма, разогнувшись, помчался за ней. Свинка прибавила ходу, часто отбрасывая задние ноги. Тёма мчался за ней, сильно отталкиваясь от вязкой и рыхлой земли, с хлюпом выдергивая ноги, пряча на ходу рогатку за пояс, выхватывая и занося нож, готовясь к прыжку и удару сверху вниз между лопаток.

Лес вдруг разошелся на два пласта, деревья расступились перед огромной сочно-зеленой и ровной поляной. Зверек юркнул в невысокую и словно остриженную под машинку траву. Тёма в два прыжка настиг, подскочил, замахиваясь ножом…

Падая, понял, что летит зря — делась куда-то хитрая зверюга, точно сквозь землю провалилась. И тут же сам провалился сквозь поляну по пояс — все, что ниже, оказалось в ледяной воде.

Это было странно и ни на что не похоже. Какую-то секунду стоял, воткнутый в поляну, и ничего под ногами не чувствовал — ни земли, ни ила. Только мокрое и холодное. И тут же провалился по грудь и висел теперь на растопыренных локтях, опираясь на гладкую травянистую поверхность, трясущуюся, как желе.

А под ногами по-прежнему пустота, заполненная обжигающей, ледяной водой. И едва-едва держат его только расставленные локти.

Тёма забился, приподнимаясь на руках, пытаясь выдернуть себя из этой водяной пустоты, услышал тихий треск, как будто рвется ткань, почувствовал, как уходит последняя опора — попытается опереться на зыбкую эту ткань поляны, она порвется, он камнем уйдет, как… под лед.

Никогда Тёма не катался по тонкому, гнущемуся, потрескивающему льду, и не лопалась под ним прозрачная твердь, не хватал страх за сердце, и не бился он руками об лед, пытаясь выскочить, ломая края, уходя под воду с головой, но понял вдруг, что эта вот поляна — только тонкая ткань сплетенных травяных корней, под которой целое озеро неизвестной глубины.