Т. Паркер - Лето страха

В тот час, сидя в больничной палате рядом с Изабеллой, хотел ли я вернуться назад, в солнечный день, когда нас фотографировали? Ну конечно же. Но остаться там я все равно не мог, потому что, каким бы хорошим ни было то место, где ты гостишь, никто на всю жизнь в гостях не задерживается. Я бы скорее согласился заново пережить тот момент — перенеся его в настоящее, со всеми его стандартными разочарованиями, смятением и традиционными восторгами, которые могут ожидать влюбленных, со всей той простотой надежды, которую несет в себе этот снимок.

Но я выбрал себе в жены женщину, а не мечту, и потому постараюсь пройти тем путем, которым идет она. Я дал ей это обещание и должен сдержать его.

Однако, пока я смотрел на Изабеллу и на фотографию, где-то в глубине меня уже поднималась, вздымалась волна лютой и вполне конкретной ненависти — к Мартину Пэришу — за то, что тот начал с ночи третьего июля и что теперь пытается завершить, но уже за счет Изабеллы.

Никогда еще я не был так нужен ей. Никогда снова не понадобятся ей так остро, как в ближайшие дни, мои любовь, забота и понимание. А что же я смогу предложить ей, сидя за решеткой? Какой залог могу внести за себя, чтобы задержаться на свободе, если у меня в банке нет денег, а в доме — при самом скромном имуществе — того, что можно продать? А что мне делать с медицинскими счетами?

Я уже начал подумывать о том, чтобы нанять адвоката — недостатка в которых не испытывал.

Но если я сознательно суну себя в пасть уголовно-правовой системы, то когда же смогу выйти на свободу — все судопроизводственные процессы в нашей стране такие долгие?!

И еще. Если я найму адвоката, то не признаю ли тем самым, пусть даже косвенно, что моя вина возможна и что я готов принять участие в смертельной игре на условиях Мартина Пэриша?

Нет. В тот вечер я не стал звонить адвокату. Вместо этого я начал разрабатывать план контрнаступления, ключевым моментом которого должна быть именно — дерзость, которая, как полагал Мартин, являлась исключительно его прерогативой. Если уж мне и предстоит иметь дело с Мартином Пэришем, то я предпочитаю не протаскивать его через болезненно медлительный бюрократический механизм официального судопроизводства, а действовать быстро и — наверняка.

Где-то часам к восьми меня сменили медсестры. Я уходил от Изабеллы с чувством отчаянной решимости и при этом ни в малейшей степени не чувствовал себя подлецом.

Джо и Коррин по-прежнему сидели в комнате ожидания (Грейс и Тео недавно уехали), а напротив них — Эмбер!

По-видимому, между ними ослабло напряжение — их вполне можно было бы принять за членов одной семьи. Но лишь очень ненаблюдательный человек мог не заметить того, с каким покаянным видом, сложив руки на коленях, сидела Эмбер, как нарочито пряма спина Коррин и с каким подчеркнутым вниманием вчитывается Джо в журнал для автолюбителей.

— Где ты была? — спросил я, пристально всматриваясь в серые глаза Эмбер, словно безошибочно мог отличить правду от лжи.

— Занималась делами.

— Грейс и твой отец уехали, — сказал Джо то, что я и сам хорошо знал.

Наступившая короткая пауза позволила Эмбер включиться в разговор.

— Я просто хотела... чтобы вы все знали... я очень беспокоюсь об Изабелле. А теперь я пойду.

— Нет, ты поедешь со мной.

Все уставились на меня.

Я посмотрел на Коррин, потом на Джо.

— Так надо.

— И все же... я не понимаю, — сказала Коррин.

— Расс, что ты собираешься делать? — спросил Джо.

— Я собираюсь попытаться спасти себя от тюрьмы.

Я взял Эмбер за руку и вывел из больницы. Вечер был жаркий и душный, а воздух мне показался тяжелым.

Напротив медицинского центра в ярко-красной светящейся вывеске «Отель мира» потухли две последние буквы, и теперь слово «отель» читалось как «жара» [8].

— Судя по всему ты задался какой-то целью, — сказала после долгого молчания Эмбер.

— В ночь убийства Элис Мартин Пэриш был в твоей спальне. Он до смерти забил ее. И мы должны доказать это.

— Ты чертовски прав, мы должны. И ты сам видел его.

— Я видел лишь то, как он выходил из дома. Теперь же нам нужны неопровержимые доказательства его вины. Он пытается повесить это дело на меня и на Грейс. Но он был там, и он должен был оставить после себя хоть какие-нибудь следы. Я должен найти их, чего бы это ни стоило мне.

— В твоем голосе звучит отчаяние.

— Сейчас уже не важно, что в нем звучит.

Она перехватила мою руку и остановилась.

— Расс? С ней все в порядке?

— Да, она чувствует себя прекрасно. — Снова всплыло передо мной видение распухшего, почерневшего лица Иззи. Она выглядела так, будто ее избили до полусмерти, а может быть, и до смерти. Ее боль теперь была вездесуща, даже в окружающем меня воздухе.

— Ты не должен лгать мне о ней.

— Повторяю, она прекрасно себя чувствует.

— А ты как себя чувствуешь?

— Садись.

Я распахнул перед ней дверцу, а когда она села, изо всей силы захлопнул, прищемив край ее платья. Он высунулся из-под дверцы как плененный зверек. Я приоткрыл дверцу, и Эмбер подобрала его, неотрывно глядя на меня.

В ее лице отчетливо читались страх и жалость — те две эмоции, которые я никак не хотел бы возбуждать в женщине. Волна стыда захлестнула меня — снова обдало жаром, и на какое-то мгновение перед глазами все поплыло.

Больше всего в тот момент мне хотелось бы, чтобы меня не знал ни один человек на земле.

Ехал я быстро.

Едва оказавшись на шоссе, я набрал номер домашнего телефона Чета Сингера и изложил ему суть дела. Я сказал ему, что нуждаюсь в его официальном присутствии на месте все еще не официального преступления, чтобы собрать доказательства, уличающие Мартина Пэриша в убийстве Элис Фульц.

Он отказался.

Я сказал ему: над невинной девушкой нависла серьезная опасность, равно как и над невинным — во всяком случае в данной конкретной ситуации — ее отцом. Я сказал ему: Пэриш с неслыханной наглостью и умением злоупотребляет своим служебным положением, чтобы обвинить двух невинных людей, основываясь лишь на том, что создает его воображение.

Честер ответил «нет».

Летя по шоссе номер пять, я сказал ему, что совершенно бессилен перед Пэришем и его официальной должностью и что только честный и полноправный сотрудник правоохранительных органов способен оказать сопротивление чудовищным — но весьма эффективным — махинациям Пэриша.

— Я не могу и не буду этого делать, — отрезал Честер.

Эмбер выхватила трубку у меня из рук и с красноречивой убедительностью стала умолять Честера. Пожалуй, это был лучший в мире спектакль, но я знал, что это не спектакль: сейчас Эмбер — серьезна, как никогда, и страстно желает покарать убийцу Элис, и это желание самым тесным образом связано с ее тайным желанием поверить в то, что она, Эмбер Мэй Вилсон, способна любить еще кого-то, кроме себя.