Александр Грибоедов - Горе от ума. Пьесы

Варравин. Ну делать нечего — двадцать пять.

Тарелкин. Ему тоже жить надо, долги есть.

Варравин. Долги подождут.

Тарелкин. Ждут, ваше превосходительство, да не долги. Вот я, видите, в мундире здесь сижу ( показывает на стол), а вон там ( указывает на прихожую) уж наведываются. А частный человек что? Частный человек — нуль! ха!

Варравин. Меньше двадцати тысяч дело не кончится. Только скорее. ( Встает.)

Тарелкин. Все готово. Дожидаются.

Варравин. Так вот что: князь сейчас едет в комитет, чиновников я распущу по случаю праздничного дня; следовательно, через час и его приму. ( Встает.)

Тарелкин( громко). Слушаю, ваше превосходительство.

Варравин( громко). Вы сейчас и известите. ( Идет в кабинет.)

В эту минуту двери кабинета размахиваются настежь; показывается князь; Парамоновему предшествует; по канцелярии пробегает дуновение бури; вся масса чиновников снимается с своих мест и, по мере движения князя через залу, волнообразно преклоняется. Максим Кузьмичмелкими шагами спешит сзади и несколько бочит так, что косиною своего хода изображает повиновение, а быстротою ног — преданность. У выхода он кланяется князю прямо в спину, затворяет за ним двери и снова принимает осанку и шаг начальника. Чиновники садятся.

Варравин ( остановясь посреди залы и посмотрев на часы). Господа! Нынче праздник — можете кончить. До завтра. ( Кланяется и уходит в кабинет.)

Шум. Чиновники подымаются и быстро убирают бумаги. Во все продолжение этого явления залы канцелярии постепенно пустеют. Тарелкин, Чибисов, Ибисов, Герц, Шерц, Шмерц, чиновник Омегаи Шило, со шляпами в руках, составляют группу у авансцены.

Ибисов. Кандид Касторыч, едем вместе ( подмаргивая) туда…

Тарелкин. Нельзя, душа, — дело есть.

Голос Варравина( за кулисою). Тарелкин!!

Тарелкин ( повертясь на каблуках). Я!! ( Бежит в кабинет.)

Ибисов. А?! Каков мой Кандид!

Омега. Да! Расцвел, как маков цвет! Вот: ни состояния, ни родства, а каково: Станислава хватил.

Шерц. В коллежские советники шаркнул.

Шмерц. Двойной оклад взял.

Омега. Чем вышел, это удивление.

Чибисов. В рубашке родился, господа.

Омега. Стало, по пословице: не родись умен, а родись счастлив.

Шило. Это глупая пословица — по-моему, это по стороне бывает. Вы заметьте: вот в Англии говорится: не родись умен, а родись купец; в Италии: не родись умен, а родись певец; во Франции: не родись умен, а родись боец…

Шмерц. А у нас?

Шило. А у нас? Сами видите ( указывает на дверь, где Тарелкин): не родись умен, а родись подлец.

Чибисов( с усмешкою) . Изболели вы, батенька?

Шило. Изболел-с.

Ибисов. И много ведомств перешли.

Шило. В двух отказали — теперь в третьем.

Чибисов. Что же?

Шило. Откажут.

Ибисов. Ну, тогда-то как?

Шило. Хочу к купцу идти.

Чибисов. В приказчики — сальными свечами торговать.

Шило. Сальными свечами, да не сальными делами.

Чибисов( берет Ибисова под руку). Пойдем, брат, прочь. ( Тихо.) С удовольствием бы повесил.

Ибисов. А я бы веревку купил.

Уходят.

Омега( подходит к Шиле и, взявши его за руку). Кастьян Кастьянович, не зудите их; они вам зло сделают, — плюньте.

Шило. Пробовал! ( Заикнувшись.) Слюны не хватает…

Омега. Вы теперь куда?

Шило. Куда? ( Заикнувшись.) А на мою аттическую квартиру.

Омега. Почему же аттическую?

Шило. А она ( та же игра) не топленная.

Омега. Так не хотите ли ко мне — пообедаем вместе.

Шило. Хочу!.. Ведь я через день обедаю, а мне каждый день хочется.

Омега. Чудесно!.. А вы что любите?

Шило. Эва… все! Только бы костей не было… я пробовал… ( Заикнувшись.) Не съешь…

Смеются, берутся под руки и уходят.

Тарелкин( выходит из кабинета, держа двумя пальцами ассигнацию, и показывает ее). Благодетель!.. Чем обрадовал; мне ее на извозчика мало. ( Сует ее со злобою в портмоне.) Вот толкуют о приказном племени: зачем, говорят, это крапивное племя развели; а этому племени что? Он чай вприкуску пьет; погулять — идет в полпивную; обедать — так съест на двадцать пять копеек серебром — уж и сыт. Ну, а я-то? Аристократ-то? Ведь в полпивную не пойдешь; обедать — все-таки у Палкина; да мне другой раз на перчатки три целковых надо; выходит — петля! Я только долгами и живу, от долгов и околею… Боже мой — ну когда же такая каторга кончится? Ведь вот, и тут ничего не будет, — ничего! Оберет он меня, каналья, оберет как липку; как обирал — так и оберет. Хоть бы в щель какую, в провинцию забиться; только бы мне вот Силу да Случай, да я таким бы взяточником стал, что с мертвого снял бы шкуру; право, бы снял — потому нужда! Так вот что удивительно: нет вот мне ни Силы, ни Случая. ( Задумывается.)

Варравинвыходит из кабинета. Тарелкин.

Варравин. Что ж, вы еще не повестили?

Тарелкин. Сейчас, сейчас; ведь это вот здесь, недалеко. ( Садится и пишет.) А у нас, ваше превосходительство, опять язва завелась.

Варравин. Кто такой?

Тарелкин. Вот этот Шило, что недавно поместить изволили; его выгнать надо; он мне проходу не дает.

Варравин. А вы зачем с ним вяжетесь?

Тарелкин. Помилуйте; он карбонарий, он ничего не признает. Кричит по всей канцелярии об этом деле, — ну, что же мне делать? ( Выходит в прихожую.)

Варравин( один, расставляет стулья, укладывает бумаги и садится за стол Тарелкина) . Удивления достойно, что это за времена настали: или умен — ну, так такая ракалия, что двух дней держать нельзя; или уж такая дрянь, что, как старая ветошь, ни на что не годен.

Тарелкинвходит.

Признаться сказать, хороши и вы-то стали! Ну, на что вы годитесь? Истрепались да измотались — ни одного из вас человеком сделать нельзя. Нет, в мое время был у нас Антон Трофимыч Крек — так человек!.. Из себя был плотный, плечистый, неуклюжий, что называется худо скроен, да крепко сшит. Говорил мало; а если скажет что, точно гвоздем пришьет. Жил он довольно, а и заметить было нельзя; только раз на выходе из бани как хлыстнет его апоплексия — так только вот что сделал ( кривит рот и делает гримасу), и весь тут!..