Дана Гинтер - Путешествие на «Париже»

Вера, взмахнув руками, удовлетворенно вздохнула.

– И вот тогда Франк со смехом направил корзину в облако. Густое, пушистое летнее облако. А как только нас окутал туман, Франк нежно взял за руку… но не меня, а Чарлза! – Вера тихонько рассмеялась. – Да, об Эдиповом комплексе там, пожалуй, речи не было!

Озадаченная, Амандина вежливо кивнула, что случалось каждый раз, когда Вера делилась с ней своими воспоминаниями и рассуждениями и облекала их в недоступные ее пониманию рассказы.

– Славная история, – вставая с места, сказала Амандина. – Пойду закажу еды. Чего вам хочется?

– Доктор велел пить как можно больше жидкости, но вы принесите все, что вам вздумается, – ответила Вера. – Вы не против взять с собой Биби? Благодарю вас, Амандина.

Служанка ушла. Вера открыла иллюминатор и высунула руку в туман. Пожалуй, эта влажная пелена ощущается почти как то облако, подумала она.

После того дня Чарлз исчез вместе с Франком недели на две, не меньше. Что же касалось самой Веры, то ей страшно понравилось парить в вышине, окруженной облаками, и хотелось снова вернуться в небеса. Но где же найти на это время? То оперный сезон, то путешествия, то скачки, то балы (а потом и война), и Вера так никогда больше не летала. А теперь слишком поздно. Ах, была бы она дочерью Дедала, она бы прямо с корабля – взлетев с трубы – вернулась в Париж. Она не полетела бы, как Икар, к солнцу, а только вперед, вперед к месту своего назначения. Но, увы, вздохнула Вера, этот туман за окном – все, на что она теперь может рассчитывать.

Странно, что она не описала эту историю в своем дневнике, подумалось ей. Сколько всего не описано. А то, что описано…

Вера снова вспомнила о Ласло Рихтере и почувствовала укол в сердце. Она описала их роман в довольно фривольных тонах, и он был одним из ее двенадцати романов. Если бы люди, о которых она поведала в своих записях, представили свою версию тех же самых событий, это были бы совсем иные истории! Вполне вероятно, что важными в них оказались бы события, которым она не уделила никакого внимания, и в конечном счете эти истории стали бы просто неузнаваемыми. Даже Чарлз, читая ее рассказы об их совместных приключениях, часто восклицал, что все случилось совсем по-другому.

Бедный Ласло. Он не мог смириться с тем, что потерял ее, и покончил с собой. А она уделила ему в дневнике всего пару страниц. На мгновение она задумалась: интересно, что случилось с остальными двенадцатью?

О последствиях эпизодов, описанных в ее дневниках, вероятно, можно написать тома. Последствия… Как там у Киплинга? Несколько лет назад Чарлз, интерпретируя все, что она ни делала, любил цитировать буддийского монаха из его «Кима». Ах, да, вспомнила: «Ты запускаешь свой поступок в мир, точно бросаешь в воду камень, и каковы будут последствия твоего поступка, предсказать невозможно».

Чарлз при этом обычно принимал заумный вид, произносил эту фразу с акцентом и изображал из себя ученого (в его представлении ученый должен держать вверх указательный палец). И всегда ее смешил. Но теперь получается, он прав. Оказывается, любой наш поступок – добрый, жестокий, даже безразличный – действительно имеет волнообразный эффект.

– Эффект Киплинга, – взяв на себя роль Чарлза, произнесла Вера.

Она снова высунула руку в иллюминатор и попыталась кончиками пальцев отщипнуть кусочек тумана. Оставив иллюминатор открытым, она достала свой самый последний дневник, взяла любимую ручку и, хотя не собиралась ничего записывать, открыла последнюю страницу. Дрожащей рукой Вера нарисовала посередине большой воздушный шар, окруженный голубями и херувимами. А в корзине шара изобразила себя – с жемчужным ожерельем на шее и блаженным выражением лица. Под рисунком шла подпись: « ВЗЛЕТ».

Она посмотрела на иллюстрацию и недовольно поморщилась. Да, подумала Вера, следующий полет в небеса состоится, когда ее дух отделится от тела. Не будет больше ни путешествий на летающих аппаратах, ни летних поездок на остров Уайт. И дело не только в том, что она больше не испытает ничего нового, но и в том, что ей недоступны будут и самые простые радости. Она никогда больше не пройдет по Лувру, и ей никогда больше не сошьют платья. Она никогда больше не сядет на лошадь, никогда больше не станцует и никогда не испытает физической близости… К глазам подступили слезы – хотя бы еще раз оказаться в объятиях мужчины! – и тут неожиданно раздался стук в дверь.

Первой вошла Биби, приблизилась к Вере, собралась было прыгнуть к ней на колени, но, передумав, улеглась у ее ног. А вслед за Амандиной вошел официант с огромным подносом, на котором стояли всевозможные блюда: суппюре из спаржи, томатный сок, молоко, куриный бульон, чай… Заметив на подносе шампанское, Вера рассмеялась, вытерла глаза и покачала головой. Она не собиралась пить шампанское, но как приятно было, что его принесли. Высокий сверкающий бокал, скользящие вверх пузырьки – все это напоминало о минувших днях. О Днях Шампанского.

– Амандина, – вздохнула Вера. – Вы сокровище.

Жюли пересекала душную общую комнату, которая в этот туманный день была набита пассажирами до отказа. Слышались десятки разных языков. Люди болтали, курили, играли в карты. И как всегда, кто-то пел. По-итальянски или по-испански?

В этом, пожалуй, было единственное преимущество третьего класса. Там, наверху, играли струнные квартеты и нанятые за деньги музыканты исполняли музыкальные произведения для требовательных, но довольно рассеянных слушателей. Здесь же, внизу, пели сами пассажиры – от мала до велика; они то солировали, а то объединялись в группы и пели хором. У некоторых были такие чудесные голоса, что им не нужно было никакого сопровождения, тем не менее музыканты то и дело присоединялись к певцам, и в комнате отдыха третьего класса звучали и гитары, и губные гармошки, и скрипки, и национальные инструменты, которых Жюли раньше не видела. Слов этих песен (на гаэльском, греческом, иврите, русском) Жюли обычно не понимала, но она точно знала, о чем эти люди пели. В третьем классе пели о родном доме и тоске по нему, о войне и погибших, о надежде и счастье. Разве нанятые за деньги музыканты способны выражать подобные чувства?

Жюли, все еще прислушиваясь к доносившемуся вдогонку ей пению, подошла к женской спальне и заглянула туда. Симона вместе с хорошенькими работницами из первого класса листала «Атлантику», и все они что-то оживленно обсуждали. Скорее всего, искали статьи о Дугласе Фэрбенксе и Мэри Пикфорд и вспоминали все подробности своих мимолетных встреч с ними и кратких диалогов с этой голливудской парой. Жюли была рада, что не проводит свой перерыв с Симоной, которая наверняка пустилась бы в рассуждения о том, как Жюли испортила отношения с Николаем. Нет, пока есть возможность отдохнуть, она лучше пойдет в спальню, ляжет, закроет глаза и подремлет.