Катрин Панколь - Новое платье Леони

Мне не хватает моего фортепиано, и я втуне шевелю пальцами в поисках воображаемой клавиатуры. Я хожу по Парижу бессмысленный и бессильный. Я хожу на концерты, но летом они случаются не так часто и мест обычно мало, я пытаюсь утешиться красотой камней, улиц, чистотой неба, иронией и легкостью парижан, я шляюсь по террасам кафе, но мне этого всего недостаточно. Огромная пустота поглощает меня, и я умираю, затопленный бездной пустоты. Ни-че-го.

Я пытаюсь разместить в пустоте свои ноты, установить линеечки нотного стана, аккорды, но перо мое опускается, и я отступаю в отчаянии.

Кто я такой? Что я здесь делаю? И где мое небо?

Сила, которая живет во мне, когда я в Нью-Йорке, когда я играю или слышу музыку, которая проявляется постоянно и ежечасно, такая непоколебимая и неделимая, куда-то улетучилась, и вот уже я хожу и жалуюсь, ною. Я почти смешон со своими страданиями.

Я себя больше не узнаю. И ничего больше не узнаю.

Ох, Калипсо, я не должен бы тебе этого говорить, но к чему врать себе и врать тебе, и кстати, это же одно и то же?

Я отдаю себе отчет, что годы, проведенные в Джульярдской школе, глубоко изменили меня. Я уже больше не тот веселый, жизнерадостный человек, только что приехавший в город Нью-Йорк, который любил музыку, конечно, но любил помимо этого, много других вещей.

А теперь я полностью поглощен музыкой, это моя единственная страсть, и я тщетно разыскиваю ее повсюду.

И совершенно не понимаю, что же мне делать.

А когда я читаю твои сообщения и слушаю, как ты играешь, я схожу с ума, мне хочется вопить во все горло: верните мне мою музыку! Верните мне мои ноты! Верните мне Центральный парк, где я мог импровизировать, столики в кафе «Сабарски», где я царапал на бумаге ноты, а главное, верните мне ангела, который хранил меня и вдохновлял.

Теперь необходимо осмелиться, найти свое место, начать работать, а я ничего из этого не могу сделать. Я в круговороте криков, семейных проблем, разного рода требований и взаимных претензий, и я при этом должен демонстрировать хорошую мину при плохой игре, поскольку нахожусь в гостях. В общем, роль мне досталась так себе, и актер я никудышный.

Вот такое у меня настроение. Одним словом, душа моя в смятении.

Я словно расстроенное фортепиано.

Ты уж прости мою печаль и тоску.

Может, я все-таки найду способ существовать в таких условиях? А может, так и надо было, срочно поменять все обстоятельства жизни? Может, я преодолею это испытание и стану другим человеком, более решительным, более разносторонним?

В ожидании, моя маленькая фея, прими все мое восхищение, мою нежность, мои поцелуи и присылай мне скорее новые произведения, чтобы насытить мой слух, мой разум и мое сердце.

Изголодавшийся

Гэри Уорд

Гэри, скрючившийся на диванчике между длинным столом Гортензии (она заставила всю квартиру столами для кройки) и телевизором, нажал «отправить» и тут же обозвал себя нытиком и трусом.

Вместо того чтобы сокрушаться о своей горькой судьбине, лучше бы начал действовать. Немного воодушевления, немного ярости, немного решимости и смелости! Не позволяй собой помыкать маленькому прелестному демону, который привык, что весь мир у его ног, и навел везде удобный ему бардак, воспротивься, взбунтуйся!

И словно подтверждая, что наступило время действовать, Гортензия ворвалась в гостиную, жуя на ходу сэндвич с колбасой и огурцами, и закричала:

– Гэри! Ты разлегся на моей ткани! Это новая модель, ты мне ее порвешь! Ложись куда-нибудь в другое место! Или пойди погуляй!

Гэри недоуменно уставился на нее.

Это уж слишком!

Они спят на матрасе прямо на полу в комнате Гортензии под столом, на котором навалены ткани. Там еще стоит швейная машинка, лежат ножницы, булавки и выкройки. Ничего нельзя ни сдвинуть, ни тронуть, work in progress! [34]Пространство принадлежит ей целиком и полностью. Потому что ей мало одного стола, мало одной машинки. Ей нужно все место в квартире! Нет ни сантиметра, который бы ей не принадлежал. И она строго следит за тем, чтобы никто посторонний не заступил на ее территорию. Ночью она просыпается, зажигает свет, чтобы попробовать новый крой, новую линию, срочно зарисовать силуэт, который она видела на улице, лихорадочно строчит имейл и засыпает, отпихнув руку, которую он невзначай кладет на какую-нибудь часть ее тела. Даже бедра ее коснуться не мог, она тут же начинает нервничать и бурчать, что сейчас не до того.

Ей сейчас не до него, это факт!

Он принял душ, стараясь не набрызгать на швейную машинку, которая делала петли и подшивала край.

Ему нужно было отодвигать нитки и ткани каждое утро, чтобы расчистить место для чашки кофе и бутербродов.

Время от времени он по рассеянности случайно проглатывал булавку. Кашлял и давился.

Он поражался другим обитателям квартиры, которые молчаливо терпели нашествие Гортензии.

– Следующему урагану, думаю, дадут твое имя, Hurricane Hortense, это будет неплохо, да? – сказал он, улыбнувшись. Они сидели на кухне на самом краю стола и ели макароны с соусом. Он попытался слегка развеселить всю компанию, сидящую с удрученными физиономиями.

Никто не засмеялся. И тишина, которая последовала за этим, была весьма красноречива.

Зоэ ждала результатов экзамена на бакалавра и молча наблюдала за захватом ее территории. Жозефина отсиживалась в библиотеке, а Гаэтан…

Гаэтан осмелился противостоять Гортензии.

С оружием в руках.

И вот между этими двумя завязалось сражение.

Они орали друг на друга.

Ну и семейка, сущий ад!

Недавно Гортензия нашла маленькие конвертики из белой бумаги, наполненные порошком, в вещах Гаэтана, поскольку она решила выбросить все из шкафа, чтобы положить туда свои рабочие материалы. Она побежала в туалет и выбросила их в унитаз.

Гаэтан впал в ярость. Эти пакетики стоили как минимум две сотни евро. Это же был его личный бизнес! А как он теперь расплатится? А? Она подумала об этом? Он остановил ее у входа и завопил: «Я не боюсь тебя, Гортензия!»

– А я не хочу иметь у себя дома торчка!

– А я живу здесь, представь себе. И Зоэ тоже тут живет. А Зоэ – это моя девчонка, и она меня любит. Тебе вообще известно это слово? Любить?

– Вот именно! Для блага Зоэ я и завела этот разговор. А что скажет мама, если она узнает, что ты барыжишь и что Зоэ это покрывает, потому что боится тебя потерять, а?

– А это не твои проблемы, мисс Совершенство! Прекрати уже тут царить и строить всех вокруг! Мы гораздо лучше жили, когда тебя тут не было! Оставь нас в покое, свали отсюда!

Он кусал кулаки, едва удерживаясь, чтобы ее не ударить.

– Тут только один человек должен свалить, и это ты! Зоэ станет легче дышать. Ты разве не видишь, что она больше не может? Что она чахнет из-за тебя? Волнуется, переживает, грызет ногти, потеряла аппетит, плачет втихомолку, а ты ты ничего не замечаешь!