Джесс Уолтер - Великолепные руины

Они пили и рассказывали о своей жизни. Сначала короткую версию для чужих (семья, колледж, работа), а потом уже правду: про неудачный брак Шейна, про сборник рассказов, который никто не хотел печатать. Про то, как Клэр выбралась из кокона научной работы и теперь никак не может решить, превращаться ей обратно в гусеницу или не стоит. Про то, что Сандра считает Шейна молочным теленком, да он и сам теперь с ней согласен. Про то, что Клэр так и не поработала на съемках хорошего фильма.

А потом они хохотали и кричали друг другу всякие глупости.

– У меня парень – зомби, и он обожает стрип-клубы!

– А я живу в подвале у родителей!

Они еще выпили, настал черед банальных откровений.

– Я люблю тайскую пиццу!

– И я тоже! Ну надо же!

А потом Шейн закатал рукав и показал ей татуировку. Боже, как же она любит татуировки! Клэр потянулась к нему через стойку и поцеловала его. Он погладил ее щеку. Вроде мелочь, только Дэрил никогда так не делал. Через десять минут они уже изучали содержимое минибара в его номере: им срочно потребовалась дозаправка в воздухе. И целовались, как студенты. Клэр хихикала, потому что бакенбарды оказались ужасно щекотные. Шейн сказал, что у нее красивая грудь. Часа два они хохотали и препирались насчет секса. Он склонялся к тому, что секс сейчас был бы очень кстати. Она сомневалась. А потом они, наверное, уснули.

И вот теперь Клэр садится в постели.

– Да, профессиональная этика у меня явно хромает.

– Смотря какая у тебя профессия.

Она смеется.

– Если ты за это деньги заплатил, то тебя прокатили.

Шейн снова кладет руку ей на бедро:

– Времени еще полно.

Она аккуратно перекладывает его руку на кровать. Хотя, конечно, хочется. Целоваться было классно, наверное, и секс будет не хуже. С Дэрилом в последнее время все разделилось на две фазы: первую, продолжительностью минуты в две, похожую на прием у аутичного гинеколога, и вторую, минут в десять, такой «визит водопроводчика». Может, Шейн сумеет сосредоточиться на ней, а не на процессе?

Она встает.

– Ты куда?

Клэр показывает ему телефон:

– Хочу выяснить, бросили меня или нет.

– Ты же вроде сама собиралась его бросить?

– Я еще не решила.

– Давай я за тебя решу.

– Спасибо, конечно, но я сама разберусь.

– А если порно-зомби спросит тебя, где ты была всю ночь?

– Я ему расскажу.

– И он тебя бросит? – с надеждой спрашивает Шейн.

– Не знаю.

Клэр садится за письменный стол и начинает просматривать сообщения. Надо же знать, во сколько Дэрил звонил в последний раз.

Шейн тоже встает и поднимает с пола рубашку. Клэр улыбается, глядя на него: такой тощий и такой симпатичный! Вот точь-в-точь в таких парней она влюблялась в колледже. Симпатичные, но не отпад. Только этот постарше. И на гориллу Дэрила, отжимающегося по пятьсот раз за день, совсем не похож. Шейн худой, весь из острых углов, локтей, коленок, выпирающих ключиц, и живот к позвоночнику прилип.

– Что-то я не помню, чтобы ты рубашку снимал.

– Я тоже не помню. Наверное, надеялся, ты поддержишь тенденцию.

Клэр открывает сообщение Дэрила. «Че как?» В голову ничего не приходит.

– И что ты ему скажешь?

– Не знаю пока.

– Скажи, что мы, кажется, влюбились. Тогда он точно уйдет.

– Да? – Она поднимает голову. – А мы влюбились?

Шейн застегивает кнопки на рубашке и улыбается:

– Может быть. Чтобы это узнать, придется провести день вместе.

– Ты прямо такой порывистый!

– Поэтому меня девушки и любят.

Вот черт, думает Клэр, обаятельный, зараза! Шейн вроде вчера говорил, что женился на суровой официантке, большой любительнице резать правду-матку в глаза. Пару месяцев они встречались, и он сделал предложение. Ничего удивительного! Только идиот будет говорить про любовь через четырнадцать часов после знакомства. Есть в нем какой-то… здоровый оптимизм. Клэр бы тоже не помешало смотреть на вещи проще.

– Можно я тебя спрошу? Почему ты решил именно про экспедицию Доннера написать?

– Ну вот! – ответил он. – Ты опять будешь надо мной смеяться.

– Я же уже извинилась. Просто Майкл три года подряд заворачивал все сценарии, которые мне понравились. Эти слишком мрачные, те слишком дорогие, а это вообще историческая картина… На фига она нам? Денег на ней не заработаешь. А потом появляешься ты. С мрачным и депрессивным сценарием на историческую тему. Деньгами тут и не пахнет. И Майкл вдруг в восторге. Как-то это подозрительно, он явно что-то задумал. Так почему Доннер?

Шейн пожимает плечами и поднимает с пола носок.

– У меня три старшие сестры. Все мои детские воспоминания связаны с ними. Я их обожал. Они со мной играли, как с куклой, одевали, причесывали. Когда мне было шесть лет, у самой старшей, Оливии, проявилось психическое расстройство. Она перестала есть. После этого весь семейный уклад пошел прахом. Кошмар! Ей было тринадцать. Она уходила в туалет и вызывала у себя рвоту. Покупала таблетки для похудения на деньги, которые родители давали ей на завтраки. Прятала еду в карманы, как будто съела ее. Предки поначалу орали, но от ора что толку? Ей было плевать. Казалось, она твердо решила умереть от голода. Вместо рук тонкие косточки. Волосы лезли клоками. Родители все перепробовали. Водили ее к врачам, к психологам, клали в клинику. Моя бывшая жена считает, что вот тогда они и начали квохтать над детьми. Может, и так, не знаю. Я помню, как однажды ночью лежал и слушал мамин плач. Папа ее утешал, а она все повторяла: «Мой ребенок умирает от голода». – Шейн так и сидит на кровати с носком в руках.

– И что было дальше? – тихонько спрашивает Клэр.

– А? – Шейн поднимает голову. – С ней все хорошо. Наверное, лечение помогло. Она просто… начала есть. У нее по-прежнему есть заскоки, она, например, никогда не привозит еду на День благодарения. Зато украшает стол. Тыквочки там, прочую ерунду раскладывает. И про пироги при ней лучше не говорить. Но в целом все закончилось благополучно. Оливия вышла замуж. Гнусный тип, надо сказать, но они вроде счастливы. У них двое детей. Знаешь, забавно, что все остальные члены семьи о том времени никогда не говорят. Оливия считает, что это такая детская болезнь была, в общем, ерунда. «Стройные годы», так она их называет. И только я один на этом зациклился. Мне было лет семь или восемь, и по ночам, лежа в кровати, я молился. Обещал, если Оливия поправится, ходить в церковь каждый день, стать священником… Короче, посвятить себя Богу. А сразу ведь ничего не бывает. Ну и я, как всякий ребенок, винил себя, считал, что сестра умирает от голода, потому что я недостаточно истово верю.

Шейн замолкает, глядя в пол, потом продолжает:

– К старшим классам все наладилось, бзик прошел, наверное, я его перерос. Но истории про голод всегда меня завораживали. Я всю библиотеку перерыл. Делал в школе доклады о блокаде Ленинграда. Особенно много я читал о каннибализме. Про регбистов из Уругвая, Альфреда Пакера, про маори… И конечно, про экспедицию Доннера.