Линдси Фэй - Тайна семи

Я потянулся к дверной ручке, продолжая поддерживать тело миссис Адамс под коленями. Ледяной воздух ударил в лицо и тотчас высушил пот на лбу; возникло ощущение, что кожу ожгло, как огнем. Холодные струйки пота продолжали стекать по шее под воротник. Я пинком ноги захлопнул за собой дверь и пересек двор. После всего этого кошмара наяву, после обещания, данного ей в спальне Вала, боль немного унялась, стало легче. Но расслабляться не следовало. До тех пор, пока я не выполню эту весьма специфичную и важную задачу.

Потом будет больно, подозревал я. Позже. Ведь я так и не смог защитить ее и ее семью, и от одного только осознания этого будет очень больно.

Итак, я пересек маленький внутренний дворик. Захлопнул за собой проржавевшую железную калитку. И оказался в тесном проулке между домами и задними дворами. Здесь снег немного подтаял, никто не сгребал его лопатой, не посыпал солью, пеплом или песком, купленным у торговца с тачкой. Я два раза споткнулся; один раз пришлось высвобождать локон роскошных волос миссис Адамс, зацепившийся за гвоздь, который грозно торчал из сломанной дверной рамы, а я заметил его слишком поздно, когда оторвался один завиток.

Я тут же возненавидел себя за это. Но времени корить себя не было.

От дома Вала Брум-стрит расширялась и тянулась дальше, к югу. Очень оживленная улица. Полно мальчишек, выкрикивающих заголовки газет, продавцов жареных каштанов, саней, скользящих по снегу. И бесконечные ряды уличных реклам и объявлений – все эти кричащие плакаты, наклеенные на доски над тротуарами, выглядели такими тошнотворно сентиментальными и истеричными в мягком утреннем свете. Шагая по улице, я украдкой косился из-под полы шляпы на прохожих. Ничего не выражающие равнодушные лица. Поглощены исключительно одной мыслью – как бы поскорей добраться до нужного места.

Но вот один шустрый торговец устрицами окинул меня пристальным взглядом. Его лоток был застеклен спереди, внутри виднелись подносы с устрицами во льду, ряды бутылок с имбирным пивом и целая гора горячих посыпанных перцем хлебцев, от которых валил пар. Весь этот товар раскупят у него за полчаса. Он продолжал разглядывать меня, как-то странно щурясь. И тогда я, прижавшись щекой к шелковистым волосам миссис Адамс, заговорил, довольно отчетливо и громко, чтобы он слышал.

– Не волнуйся, дорогая, ты просто переутомилась. Упасть в обморок – тут совершенно нечего стыдиться. Скоро будем дома.

Торговец сочувственно хмыкнул. А затем я прошел мимо него, и мы разминулись за какую-то долю секунды. Десятки тысяч других незнакомцев, видевших, как я попиваю кофе, стригусь у парикмахера, покупаю «Геральд» и при этом при мне не было трупа, видели меня всего лишь раз и больше никогда не увидят. Я от души надеялся, что торговец принадлежит к тому же разряду. Случайная встреча, краткая, мимолетная и неповторимая.

И я прошел еще несколько кварталов.

Я всего лишь перевозчик. Пустое место. Никто.

Почувствовав, что у меня уже начали подкашиваться ноги, я напомнил себе, что падение с трупом на руках может привести к нежелательным последствиям и разрушить все планы, и свернул в проулок. Продолжая надеяться. Может, даже молиться немного, словно молитвы могли перенестись по воздуху, как письмо Мерси, без адреса. Потому как на свете существует великое множество богов, которым истово поклоняются, и рискованно было обидеть хотя бы одного из них.

Но если хотя бы один услышит, мне, можно считать, крупно повезло.

С самого начала исполнения роли переносчика в этой трагедии я страшился отыскать большой мусорный контейнер. Или я заставлю себя сделать это, то есть выбросить в мусорку тело миссис Адамс, словно обглоданную куриную ножку, оправдываясь тем, что многие так и поступили бы на моем месте. Или же пройду мимо него и докажу тем самым, что врожденная брезгливость и порядочность все же главнее для меня, чем стремление выжить. Но меня не устраивало ни одно из этих решений. Я понимал, что кости – это не люди. Кости – это просто основа для легко разлагающейся плоти, которая пока что еще держится на них. Кости – это не наследие, не подарок на память, их и сравнивать нечего с огоньком жизни, который некогда горел в теле, сумме всех его частей.

И все же… Контейнер для мусора. Но существует же такая штука, как честь.

Однако ответ ждал меня впереди, в самом конце проулка неподалеку от Гудзона.

Нечто вроде лачуги или хижины, где нашли себе приют мальчишки, разносчики газет. Они соорудили ее из разного мусора, деревянных обломков, выброшенных на берег, разномастных дощечек, веток и поленьев. И все это было покрыто газетами, целыми слоями газет. В лачуге вполне могли разместиться восемь-десять ребятишек, если улечься правильно. Там они, наверное, и спали, дрожа от холода и греясь друг о друга, стараясь унять противную дрожь и уснуть.

Что ж, по крайней мере, новый кричащий заголовок я им обеспечу.

Я оставил ее там, бережно опустив на слой газет. От холода она страдать не будет. То была самая малая любезность, которую я мог ей оказать, но к этому времени мышцы у меня тряслись и дрожали, как выстиранные тряпки на ветру, и мысль эта приходила снова и снова. Ей не будет холодно.

Ей уже никогда больше не будет холодно.

Возвращение к дому Вала, должно быть, прошло без всяких приключений. Если честно, я вообще ничего не помнил. Ничто не отпечаталось в памяти. Гудзон мог вдруг воспламениться, а я бы этого не заметил.

Я захлопнул дверь в дом Валентайна. Стоял и пытался отдышаться. Просто распался на части в какой-то момент, и ощущение было такое, словно тело состояло из разрозненных мотков хлопковой бечевки. Затем я заставил себя встряхнуться, собраться и решительно шагнул в небольшую прихожую.

Дело прежде всего, подумал я. И дел у меня полно.

Я внимательнейшим образом рассматривал все предметы в комнатах Валентайна. Несколько вещей показались мне странными. К примеру, тумбочка в спальне перевернута, а коврик под ней остался на своем месте. И, насколько я мог судить, ничего из дома не пропало. Беспорядок только в спальне. Да и в спальне у Валентайна не слишком накуролесили. Все его смеси с морфином и их «собратья», морфиносодержащие таблетки, надежно хранились в аптечных пузырьках из темно-коричневого стекла. Те аккуратными рядами выстроились в антикварном ящичке из тринадцати отделений, стояли и ждали, когда из них отопьют глоток сладкого яда или достанут и быстро проглотят ядовитую пилюлю, а на крышечках выдавлена надпись: «ОСТОРОЖНО ГАДЮКА НЕ НАСТУПАТЬ». Такие знакомые мне пузырьки, безвредные, как пули. Ножи на кухне тоже не тронуты, стоят рядами в подставке соснового дерева. Все, за исключением одного, который лежал на столе. Я внимательно осмотрел этот нож – совершенно чистый; должно быть, его вымыли и оставили здесь просохнуть. Гостившие здесь дамы не забыли полить куст розмарина на подоконнике.