Линдси Фэй - Тайна семи

Мой маршрут по огромному зданию Гробниц, напоминающему египетскую пирамиду, был проложен давно и хорошо известен. Моя каморка, если угодно, кабинет, находится в самом конце узкого коридора. В центре этого гигантского улья располагается открытый четырехугольный двор, где небо кажется страшно далеким от земли и где в день казни устанавливают виселицы. Казнь через повешение – весьма популярное развлечение не только у наших наиболее жестоких сограждан, но и просто у любопытных личностей, а также у молодых людей философского склада ума, которые вообразили, что если увидят казнь, это поможет им лучше понять устройство мира. Сам я по возможности избегаю любоваться тем, как выдавливают жизнь из разных злодеев. Но самый короткий путь к тюрьме пролегает именно через этот двор, и – поскольку за полгода работы довелось произвести немало арестов – мне приходилось часто пользоваться им. В конце двора располагаются тюремные камеры, где я похоронил многих людей заживо.

Что же касается залов судебных заседаний, я захожу туда крайне редко. Один раз в зале заседаний к нам обратился Мэтселл, но если не считать этого, я заходил туда лишь дважды, дать свидетельские показания по делу. При мысли, что я вторгаюсь на не знакомую мне территорию, сердце болезненно сжималось и разжималось, подобно поршню, приводящему в движение паровую машину.

Я живу в пяти минутах быстрой ходьбы от Гробниц, и мы с Хиггинсом преодолели это расстояние с фантастической скоростью. Правда, при этом не удалось толком поговорить. Хотя и сказать-то было особенно нечего.

– Вчера вечером у нас было собрание, обсуждали разные вопросы, – запыхавшись, выдавил Хиггинс. – Спасение, комитет, ну и еще…

– Меня и других полицейских. И что?

– Джулиус так и не пришел. Мы думали, он просто опаздывает или заболел, и вот по пути домой я решил его проведать. Выяснилось, что он не приходил с работы. С начала зимы его нанял владелец фабрики по производству стульев. Ну и я тотчас же направился туда.

– И Варкер с Коулзом похитили его втихаря?

– Выволокли на середину улицы, надели кандалы, а прохожим говорили, что он беглый раб из Флориды. Его наниматели были просто в шоке. Но Джулиус там и двух месяцев не проработал. Поэтому они дали им уйти.

И вот мы добежали до Франклин-стрит, и мрачное каменное здание нависало теперь над нами, загораживая небо. Узкие зарешеченные окна в нишах находились на высоте в два этажа, не меньше, и осуждающе взирали на тех, кто, подобно муравьям, проскальзывал между устрашающе массивными колоннами при входе. На пороге мистер Хиггинс меня остановил.

– Мне уже доводилось бывать в этом доме. – Он полез в карман и достал сложенный в несколько раз листок пергамента. – Вот, возьмите. Бумаги об освобождении.

– С радостью, но почему вы не…

– Да потому, что я не белый, мистер Уайлд. – Слова вылетели и просвистели, точно пули, жалящие, с заостренными наконечниками. – А потому не имею законного права засвидетельствовать его личность. Думаете, я слишком глуп или труслив, чтобы отказаться стать свидетелем, если б смог? Вы что, такой тупой, или просто притворяетесь?

– Ладно, проехали. Вы тоже вполне можете быть джентльменом, – парировал я.

Эта моя ремарка прозвучала довольно подло. И я тотчас пожалел, что она сорвалась с моих губ. Я всегда считал себя парнем прогрессивным, с живым умом. Однако любое замешательство – обида, чувство беспомощности – в девяти случаях из десяти почему-то переходит у меня в злорадство, и держать язык за зубами я просто не в силах.

Глаза Хиггинса точно пеплом подернулись.

– Да неужели, мистер Уайлд? Быть джентльменом? Бог ты мой, нет, только подумайте!.. Вы и впрямь так считаете, сэр?

– О, ради бога, я вовсе не имел в виду…

– Нет, имели. Будьте мужчиной, признайтесь честно.

Для меня держать язык за зубами почти равносильно тому, что откусить его, а это процедура болезненная. Но я решил не усугублять ситуацию, не корчить из себя уже полного идиота. И потому предпочел промолчать.

– Как бы там ни было, но вы и впрямь считаете, что от моего поведения зависит, можно считать меня джентльменом или нет? – проворчал он.

Я оглядел Джорджа Хиггинса с головы до ног. Прекрасно одетый, высокий, подвижный, самоуверенный мужчина. Черная бородка подстрижена как-то необыкновенно аккуратно и походит на маску поверх и без того непроницаемого выражения лица. Пожалуй, мне никогда не доводилось видеть мужчину со столь темным цветом кожи и столь же уравновешенного. И еще когда я выручал Делию из клетки этих проклятых работорговцев, он как-то по-особому произнес ее имя. С дрожью нетерпения, что ли. Или страстью. Впрочем, не знаю, не уверен. Он вовсе не был по натуре своей покладистым парнем, но и забиякой, в отличие от нас с Валом, тоже не являлся. Он был разумным человеком, которому миллион раз говорили о том, что он, согласно нашим правилам, практике и законам, человеком вовсе не является. И это пожирало его изнутри, кусок за кусочком, каждое утро, когда он просыпался, открывал глаза. Должно быть, подумал я, все сердце у него в мелких дырочках, а мозг выглядит так, словно проеден молью.

– Прошу прощения. Это вроде предупреждения. Назвать меня тупицей было плохой идеей, пусть даже вы тут абсолютно правы.

– Тогда вам лучше попробовать доказать обратное.

И он зашагал дальше по коридору уверенной и плавной походкой. Я, несомненно, полный придурок и тупица, поскольку с губ уже была готова сорваться очередная глупость, но тут Хиггинс остановился перед широкой дверью, отворил ее и вошел в зал судебных заседаний, знаком поманив меня за собой. Головы сидящих на скамьях людей тут же повернулись в нашу сторону. Большинство – местные, несколько ирландцев, несколько туристов. Среди первых – группа высокомерных типов, явившихся сюда ради самообразования, чтобы окончательно укрепиться в собственных взглядах на социальное устройство. Были здесь и священники в плотно обтягивающих шеи воротничках, и иностранные бизнесмены с набриолиненными волосами и надушенными запястьями, и очкастые старые девы, обожающие присутствовать на слушаниях, где рассматривались серьезные и скандальные дела. А остальные – бедняки, и много пустующих мест на скамьях. На возвышении, рядом с американским флагом, ярким, так и лучащимся оптимизмом на фоне белых стен, сидел судья.

Судья Сайвел, сразу сообразил я, хоть и видел его прежде только мельком. Репутация сложная. Он был нетерпелив, склонен к брюзжанию, но все это уравновешивалось одной чертой, которую он, впрочем, не слишком любил демонстрировать, – здравым смыслом. Мантия на нем пришла из XVIII века, напудренный парик помят и пожелтел – от старости и долгого использования. Крупный крючковатый нос – тут он как раз направил взгляд на меня, и показалось, будто он смотрит в прицел ружья. Я пробрался к первым рядам вместе с Джорджем Хиггинсом, уселся и лишь после этого увидел Джулиуса, чуть поодаль и справа от себя. Он сидел на возвышении, на скамье подсудимых. За спиной у него маячил полицейский, заспанный и явно скучающий.