Анна Грин - Дело Ливенворта (сборник)

Тем временем меня все больше и больше охватывала уверенность, что я потерял Мэри Ливенворт, вместо того чтобы получить власть над ней. Она не только ужасалась деянию, которое сделало ее владелицей дядиного состояния, но и, я думаю, под влиянием мистера Рэймонда скоро начала до определенной степени терять те качества разума и сердца, которые давали мне надежду завоевать ее этим кровавым поступком. Эта мысль чуть не свела меня с ума. Находясь в постоянном напряжении, я по привычке занимался своими делами, но внутри у меня все клокотало. Не раз я прекращал работу, вытирал перо и откладывал его с мыслью, что больше не могу сдерживать себя, но потом снова брал его и возвращался к своему занятию. Мистер Рэймонд порой удивлялся, как я могу сидеть на стуле моего покойного работодателя. Господи, это было мое единственное спасение! Только постоянно имея перед глазами убийство, я мог удерживать себя от необдуманных действий.

Наконец настал час, когда муки сделались невыносимыми. Однажды, спускаясь по лестнице с мистером Рэймондом, я увидел странного джентльмена, который стоял в приемной и смотрел на Мэри Ливенворт так, что у меня кровь закипела бы в жилах, даже если бы я не услышал, как он прошептал: «Но вы моя жена и знаете это, что бы ни говорили и ни делали!»

Никогда еще я не испытывал такого удара. После всего, на что я пошел, чтобы сделать ее своей, услышать, как на нее заявляет права другой! Я был поражен, я был взбешен. Мои чувства требовали выхода. Я должен был или взреветь от бешенства или сделать что-то с ненавистным человеком внизу. Кричать я не осмелился, поэтому решился на другое. Спросив у мистера Рэймонда его имя и узнав, что это, как я и ожидал, Клеверинг, я отбросил осторожность, расчет, здравый смысл и в порыве ярости объявил его убийцей мистера Ливенворта.

Но в следующую секунду я уже готов был отдать весь мир за то, чтобы вернуть свои слова обратно. Чего я добился, кроме излишнего внимания к своей собственной персоне, обвиняя человека, против которого, конечно же, ничего нельзя было доказать! Но слово не воробей. Поэтому после ночи раздумий я попытался как-то исправить положение, дав своим словам мистическое объяснение, чем вернул себе прежнее положение, одновременно поселив в мистере Рэймонде смутные сомнения насчет этого человека, чего и требовала моя собственная безопасность. Но у меня не было намерения идти дальше, и я не стал бы этого делать, если бы не заметил, что мистер Рэймонд отчего-то сам начал подозревать мистера Клеверинга. Когда я это увидел, меня охватила жажда мести, и я задался вопросом, есть ли способ переложить ответственность за свое преступление на этого человека. Не думаю, что эти помыслы воплотились бы в какие-то действия, не услышь я случайно разговор двух слуг, из которого мне стало ясно, что мистера Кеверинга видели в ночь убийства, когда он входил в дом, но никто не видел, как он выходил. Это положило конец моим сомнениям. Имея в своем распоряжении такой факт, я мог добиться чего угодно. Только Ханна стояла у меня на пути. Пока она была жива, впереди я видел только погибель. Я решил уничтожить ее и одним ударом удовлетворить свою ненависть к мистеру Клеверингу. Но как это сделать? Как добраться до нее, не покидая своего поста, как покончить с ней, не вызвав новые подозрения? Задача эта казалась неразрешимой, но Трумен Харвелл не зря так долго исполнял роль машины. После дня размышлений впереди забрезжил свет, и я понял, что единственный способ добиться своего – заставить ее уничтожить саму себя.

Как только эта мысль вызрела, я приступил к делу. Понимая, насколько это опасно, я все тщательно продумал. Запершись в комнате, я печатными буквами написал ей письмо – она призналась мне, что не умела читать пропись, – в котором сыграл на ее наивности, глупой преданности мне и ирландской вере в магию. Я написал, что она снится мне каждую ночь, что мне хотелось бы, чтобы и она видела меня во снах, поэтому я вложил в письмо зелье, которое, если она его примет в соответствии с моими указаниями, наполнит ее сны прекраснейшими видениями. В указаниях говорилось, что сперва она должна уничтожить мое письмо, потом взять пакетик, который я вложил в него, проглотить содержащийся в нем порошок и лечь в кровать. Порошок тот был смертельной дозой яда, а на пакетике, как вы знаете, я написал фальшивое признание, обвиняющее Генри Клеверинга. Вложив все это в конверт, я пометил его в углу крестиком и отправил на адрес миссис Белден, как мы и договаривались.

Никогда еще я не испытывал такого томительного ожидания, как после отправки этого письма. В послании я намеренно не упомянул своего имени, но чувствовал, что вероятность выхода через него на меня очень высока. Отойди она хоть на йоту от моих указаний, и последствия могли быть катастрофическими. Если бы она развернула вложенный пакетик, не доверилась порошку, проговорилась миссис Белден или даже не сожгла письмо, все было бы потеряно. Узнать, чем закончились мои происки, я мог только из газет. Думаете, я не следил за выражением лиц? Не проглатывал телеграфные новости? Не вздрагивал при каждом стуке в дверь? А когда через несколько дней я прочитал короткую заметку в газете, из которой узнал, что мои усилия закончились смертью женщины, которой я боялся, думаете, я испытал облегчение? Но к чему говорить об этом? Через шесть часов пришел вызов от мистера Грайса… Пусть эти тюремные стены, пусть само это признание расскажут остальное. У меня не осталось ни слов, ни сил.

– О мисс Элеонора! – воскликнул я, направляясь к ней. – Вы готовы услышать хорошие новости? Новости, которые окрасят эти бледные щеки, вернут огонь в эти глаза и снова сделают вашу жизнь приятной и полной надежд? Скажите!

Я остановился рядом с ней, видя, что она готова лишиться чувств.

– Не знаю, – пролепетала она. – Боюсь, что ваше понимание хороших новостей отличается от моего. Для меня не может быть хороших новостей, но…

– Что? – спросил я, беря ее за руку с улыбкой, которая должна была ободрить, потому что это была улыбка безграничного счастья. – Говорите, не бойтесь.

Но она боялась. Жуткая ноша тяготила мисс Элеонору так долго, что стала частью ее жизни. Как ей было понять, что основывалась она на ошибке, что у нее нет причин бояться прошлого, настоящего или будущего?