Робин Хобб - Волшебный корабль

А она продолжала, словно рассуждая сама с собой:

– Иногда я просто не знаю, как с тобой разговаривать. Так… где же он? Ага, вот и краб… Ну вот, все собрала. Стыд и срам – швыряешься, точно капризный ребенок игрушками. Терпи теперь, пока я шнур починю.

Он отнял руку ото рта и кое-как перевел дух. И сказал о том, чего боялся больше всего:

– Я что-нибудь… какую-нибудь из них поломал?

– Нет. Я все же резчица неплохая: крепкие фигурки делаю. – Янтарь вернулась на свое одеяло возле огня. Он слышал шорохи и постукивания бусин: она заново собирала ожерелье. – А когда я резала эти, я имела в виду, что их будет обдувать ветер и мочить дождь. Поэтому я их хорошенько промаслила и навощила. Да и упали они на песок… Но вот бросания о камни им, пожалуй, все же не выдержать, так что я бы на твоем месте этого делать не стала.

– Ни за что не стану, – пообещал он. И осторожно спросил: – Сердишься?

– Сердилась, – кивнула она. – Сейчас уже нет.

– Ты на меня не накричала… Ты так притихла – я уж думал, ты ушла…

– Почти ушла. А крика я не люблю. Терпеть не могу, когда кричат на меня, и сама не кричу никогда и ни на кого… Что, впрочем, не означает, будто я никогда не сержусь. – Помолчала и добавила: – Или что мне никогда не бывает обидно. «Но боль моя моей же ярости претише…» Это поэт Тинни написал. Примерно так звучит в переводе на здешний язык.

– Расскажи все стихотворение, – попросил Совершенный.

Говорить о стихах было так… безопасно. Ему совсем не хотелось обсуждать гнев, ненависть… или избалованных мальчишек. А Янтарь, пока будет читать стихотворение, может, запамятует, что он так и не извинился. Он не хотел, чтобы она знала: он не мог извиниться.

– Нана говорит, что готова остаться и за половинную плату, если мы сможем это себе позволить, – произнесла Роника в тишине комнаты.

Кефрия сидела по ту сторону очага – там, где, бывая дома, сиживал когда-то ее отец. Она держала в руках небольшие пяльцы, и на ручке кресла были разложены моточки цветных ниток, но Кефрия даже не притворялась, будто вышивает. Роника тоже давно отставила рукоделие.

– А мы, – спросила Кефрия, – можем это позволить?

– Едва-едва. Если ограничимся самой простой едой и вообще перейдем к очень скромному образу жизни. Мне даже неловко говорить, какую благодарность и облегчение я испытала, когда она предложила… Если бы пришлось отказаться от ее услуг, я бы чувствовала себя очень виноватой. Большинство семей для присмотра за детьми нанимает молодых женщин. Нане было бы трудно подыскать себе новое место.

– Знаю. И Сельден бы очень расстроился. – Кефрия откашлялась. – А что будет с Рэйч?

– То же самое, – коротко ответила мать.

– Но если, – осторожно начала Кефрия, – мы так уж стеснены в деньгах, тогда, быть может, платить Рэйч жалованье – это не…

Роника перебила:

– Я иначе смотрю на это дело.

Кефрия ничего не сказала, просто молча взирала на нее. Спустя недолгое время Роника отвела взгляд.

– Прошу прощения. Я знаю, я последнее время то и дело на всех срываюсь. Просто чувствую: это очень важно, чтобы мы хоть что-то платили Рэйч. Важно – для всех нас. Не так важно, конечно, чтобы рисковать для этого Малтой… но гораздо важнее новых платьев и ленточек для волос.

– Согласна, – тихо ответила Кефрия. – Я просто хотела обсудить это с тобой. Но… ограничив таким образом наши траты, наберем мы денег для выплаты семье Фьестрю?

Мать кивнула:

– У нас есть золото, Кефрия. Я его уже приготовила: и полную выплату, и пени за прошлый раз. Фьестрю мы заплатить сможем. Но кроме них – более никому. А ведь кое-кто обязательно явится… потребовать долг.

– И что же ты будешь делать? – спросила Кефрия. Потом вспомнила и поправилась: – И как по-твоему, что нам следует делать?

Роника вздохнула.

– Думаю, для начала надо будет посмотреть, кто именно явится. И насколько этот кто-то будет требователен. Скоро уже должна будет вернуться «Проказница». Иные заимодавцы, я думаю, согласятся потерпеть до ее прихода, другие могут потребовать добавочного процента. А если нам совсем не повезет – будут требовать немедленной платы. Тогда… что ж… тогда придется продавать кое-какие владения.

– Но ты полагаешь, что это уже крайняя мера?

– Да, – твердо ответила мать. – Такие вещи, как лошади, кареты, даже драгоценности, – они приходят и уходят. Мы, по-моему, пока еще в отчаяние не пришли от того, что нам пришлось кое-что продать. Да, я знаю, Малта очень надулась – никаких новых нарядов этой зимой. Но это не настоящее страдание, а капризы. Пусть, пусть немножко поучится бережливости. Раньше у нее никогда такой возможности не было.

Кефрия прикусила язык. Дочь стала больной темой в их разговорах, и она по возможности старалась о Малте не заговаривать.

– Но земли?.. – подсказала она матери.

На самом деле когда-то они это уже обсуждали, Кефрия сама не знала, почему решила вернуться к этому вопросу еще раз.

– Наши владения – дело другое. В Удачный наезжает все больше народу, так что лучшие земли только дорожают. Если начать продавать прямо сейчас, самые выгодные предложения будут от «новых». Это всем понятно. Но если мы им что-нибудь продадим, на нас начнут очень сильно коситься наши родственники из старинных семейств. Мы ведь тем самым этим «новым» толику власти прямо из рук в руки передадим. А еще – и это для меня наиболее важно – мы лишимся чего-то такого, что заменить будет уже невозможно. Новую карету или там серьги купить всегда можно… Но коренные земли близ Удачного – это дело другое. Продавая, мы утратим их уже навсегда.

– Думается, ты права. Так ты полагаешь, мы продержимся до возвращения «Проказницы»?

– Полагаю. Помнишь, нам передали, что ее видели с «Вестрэя», когда тот проходил проливом Маркхэма? Это значит, что она должна прибыть в Джамелию без опоздания. Хотя путешествие на юг именно в это время года бывает всего трудней.

Мать говорила только о том, что они обе знали и так. Уж не успокаивали ли они себя, вновь и вновь повторяя известное? Уж не надеялись ли, что судьба однажды подслушает их разговор и разнообразия ради решит посчитаться с услышанным?

– Если Кайл в самом деле выручит за рабов столько, сколько надеется, то по его возвращении мы, вероятно, сумеем сполна расплатиться с кредиторами.

Голос Роники остался подчеркнуто выдержанным при упоминании о рабах. Она не одобряла торговлю людьми. Что ж, и Кефрия не одобряла. Но что они могли сделать?

– Если он достаточно выручит за рабов, к нам и в самом деле вернется достаток, – эхом отозвалась Кефрия. – Но, мама, весьма скромный достаток. Скажи, как долго мы сможем прожить вот так – на грани неуплаты долгов? Ведь если цены на зерно хоть чуть упадут, нам опять нечем будет расплачиваться… И что тогда с нами будет?