Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Внезапно над Попаниллой сгущаются тучи. Поначалу на врэблезианском острове обстоятельства складывались для него благоприятно. К нему отнеслись как к «жертве тирании, развращенности и невежества» (Disraeli 1828: 62–63), и в его пользу были собраны немалые средства. Успешно развивалась и карьера Попаниллы: он был назначен чрезвычайным и полномочным послом Фантазии в государстве Врэблёзия (см.: Ibid.: 104) и избран директором нескольких акционерных компаний по разработке природных недр и ресурсов, когда при открывшейся перспективе колонизации Фантазии на ее поиски был отправлен флот и среди врэблёзианцев вспыхнула биржевая лихорадка (см.: Ibid.: 145–146). Однако флот возвратился ни с чем, Фантазия не была обнаружена, акционерные компании потерпели крах, а Попаниллу привлекли к суду за государственную измену (см.: Ibid.: 219–220, 224). Его судят, но из-за юридической неувязки оправдывают. Попанилла полностью разорен. Ему грозит голодная смерть, и не остается ничего другого, как пуститься в новое плавание.

Автор так завершает повествование о Попанилле: «<���…> обнаружил ли он, что человек может существовать в слишком естественном состоянии, равно как и в слишком искусственном, вероятно, станет известно, если мы когда-либо узнаем о втором путешествии капитана Попаниллы» (Ibid.: 243). Автор оставляет вопрос открытым, однако проблема, заключенная в этом вопросе, указывает, с какой целью Дизраэли описывает пребывание своего героя в двух вымышленных странах. Соотнесение разных состояний человеческого бытия — естественного в Фантазии и искусственного во Врэблёзии — составляет, таким образом, композиционную канву произведения Дизраэли.

Фантазия напоминает руссоистскую утопию тем, что в этой стране полностью отсутствует цивилизация. У фантазийцев «нет ни фабричных изделий, ни торговли, ни сельского хозяйства, ни печатных станков». Они живут исключительно дарами природы и в соответствии с ее инстинктами. «Естественный инстинкт научил их искусству изготовления вина; и всё та же благостная природа одарила их знанием искусства любви» (Ibid.: 8). Неудивительно, что Попанилла, проникшись идеями утилитаризма, стал возмутителем спокойствия на острове. Вслед за Иеремеей Бентамом (1748–1832; см. ил. 36) он «демонстрировал, что не существует никакого богатства, ассоциирующегося с понятием „естественное состояние“» (Ibid.: 37), обозначая последним термином то самое общество, в формах которого существуют фантазийцы. Попанилла излагает свои мысли в сентенциях, которые «не посрамили бы сладкоголосую манеру Бентама».

Несомненно, было очень приятно танцевать и петь, украшать себя ожерельями и пить вино, но он <���…> не представлял себе, как самый бесстыдный приспешник нравственного разложения даже одну секунду мог утверждать, будто в удовольствии заключается хотя бы малейшая польза. Если же от удовольствия нет пользы, ясно, что оно не приносит никакой выгоды. А если удовольствие не выгодно, значит, оно вредно — ибо то, что не дает выгоды, — занятие проигрышное; итак, удовольствие не доставляет радости.

Поток силлогизмов увлекает Попаниллу, и он, подчиняясь воле автора, выступает не только против того принципа, в соответствии с которым ведут свою жизнь фантазийцы, но и против одного из основных стимулов человеческого поведения по Бентаму.

Не менее иронично настроен автор по отношению к бентамистской идее о совокупном счастье для наибольшего числа людей; это прослеживается, например, в таком описании рассуждений Попаниллы:

Он также доказывал, что человек не рождается для себя самого <���…>, что следует учитывать только общественные интересы <���…> и что нация может быть необычайно счастлива, необычайно могущественна и необычайно богата, хотя каждый отдельный ее представитель в это же самое время может быть несчастен, закабален и в долгах по самые уши.

Для того чтобы изобразить участь отдельного человека в условиях совокупно процветающего общества, автор переносит Попаниллу из примитивной простоты социальных отношений в Фантазии в промышленно развитую цивилизацию Врэблёзии.

Как бы предвосхищая свое появление среди врэблёзианцев, но находясь еще на острове Фантазия, Попанилла сравнивает человека с машиной. Он утверждает:

«Человека <���…> называют шедевром природы; и человек, как всем нам известно, также является наиболее искусной из машин: так вот, машина представляет собой произведение искусства, следовательно, шедевр природы есть шедевр искусства. Цель всякого механизма — в достижении пользы; цель человека — самой совершенной машины — заключается в достижении максимальной пользы».

Врэблёзия — страна машин. Недаром по ее территории протянулись тысяча двести железных дорог (вспомним, что первая в мире железная дорога общественного пользования на локомотивной тяге была открыта в Англии в 1825 году); собираясь колонизировать родину Попаниллы, врэблёзианцы способны отправить туда «флот из пятисот парусных кораблей, нагруженных наиболее чудесными образцами врэблёзианских механизмов и бесчисленными тюками врэблёзианских фабричных изделий <���…>» (Disraeli 1828: 144). Врэблёзианцам оказывается по душе перспектива приобретения новой колонии.

Во всей Врэблёзии не было ни одной отрасли производства, которая не радовалась новой благоприятной возможности торговой инициативы и которую не интересовало это новое поприще для врэблёзианской промышленности, врэблёзианской изобретательской мысли, врэблёзианской деятельности и, прежде всего, врэблёзианской конкуренции.

Врэблёзианцы настолько поглощены конкуренцией, что у них вошло в привычку говорить: «У нас столько дел, что нет времени думать» (Ibid.: 80).

Врэблёзия — сатира на Англию начала XIX века с ее гордостью своими промышленными достижениями и уровнем экономического развития, обеспеченного рынком и конкуренцией. Дизраэли-сатирик присоединяет сюда и спекулятивную лихорадку, а также многое из того, что он впоследствии будет отстаивать как лидер консервативной партии и государственный деятель. Насмешка над категориями бентамистского прагматизма, которой начинается его произведение, переходит в насмешку над государственно-правовыми институтами Англии первых десятилетий XIX века — хлебными законами, законами о бедных, системой судопроизводства, колониальной системой. Не обойдена иронией и монархия: самодержавный принцип воплощен в неодушевленном предмете — Статуе, снабженной «внутренним механизмом», который позволяет ей успешно функционировать.

Так же, как Свифт в «Путешествиях Гулливера», Дизраэли композиционно объединяет историю и современность. Политической истории Англии с момента принятия там христианства вплоть до XVIII века посвящена «глава о фруктах», где вслед за Свифтом и Вольтером писатель широко использует метафоры, иносказания и аллюзии: так, английские католики узнаются в потребителях ананасов (колючая кожура этих плодов — намек на терновый венец Христа), пуритане — в потребителях дикого яблока-кислицы (из-за угрюмого нрава, который обыкновенно приписывают представителям этой конфессии), англикане — в потребителях породы ананасов, произрастающей исключительно во Врэблёзии; во «фруктовом комитете» — «Охвостье» Долгого парламента; в «бравом солдате», раскрывшем «секрет беседы с чудесным <���…> механизмом» Статуи (Ibid.: 202) — лорд-протектор Англии Оливер Кромвель (1599–1658; см. ил. 54). Неоднозначно упоминание в тексте о великом «князе мира» (см.: Ibid.: 191, 192, 196): с одной стороны, судя по событиям, на которые иносказательно намекает автор, «великий князь мира» — это Папа Римский; с другой стороны, данное словосочетание является традиционным именованием сатаны [54].