Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Конфликт внутренних устремлений Контарини отмечен исследователями. Как утверждает американский литературовед Ричард Левин, «Контарини колеблется между политикой и искусством» (Levine 1968: 43). Даниел Шварц вторит ему, считая, что герой «не может решить, чему посвятить свои силы: литературе или политике» (Schwarz 1979: 32). Этот конфликт исследователи целиком и полностью возводят к биографии писателя. Наиболее четко выражает свою позицию по данному вопросу Б.-Р. Жермен. Он пишет:

Роман трогателен, если читать его как беллетризованную автобиографию Дизраэли, каковой он, несомненно, является, ибо книга эта есть не что иное как отражение собственных мечтаний автора, его сомнений и горестей, неудач и отчаяния, которые были привнесены из прошлого и лишь слегка завуалированы. В своем «искалеченном» дневнике полтора года спустя Дизраэли заметит, что роман этот — единственный из трех [романов], в которых автор поведал о своих тайных чувствах, — действительно отражает его поэтическую натуру.

Опираясь на данный тезис Жермена, Даниел Шварц приходит к следующему выводу:

<���…> проникнутое драматизмом изображение творческих способностей Контарини помогло Дизраэли убедиться, что он (автор «Контарини Флеминга». — И.Ч.)может стать премьер-министром (в то время как он, по существу, никому не был известен), а уже в его бытность членом парламента — обнаружить средства для достижения этой невероятной цели.

В поддержку такой реконструкции того, как произведение воздействует на автора, можно было бы привести хорошо известный всем биографам Дизраэли факт: летом 1834 года Уильям Лэм, второй виконт Мельбурн (1779–1848; см. ил. 97), спросил Дизраэли, кем он хочет быть, и тот ответил, что желает стать премьер-министром (см.: Monypenny, Buckle 1968/I: 258–259). Однако на момент публикации «Контарини Флеминга» (май 1832 года), который почти совпадает с началом серии безуспешных попыток Дизраэли войти в парламент (июнь 1832 года), сведений о том, что у Дизраэли возникали подобные мысли, не было, а значит, реконструкция Шварца требует уточнений.

Разумеется, нельзя отрицать наличие автобиографического «субъективного импульса» в «Контарини Флеминге», тем более что на него указывает сам Дизраэли. Очевидные следы этого «импульса» можно наблюдать в тексте романа, когда Дизраэли дословно приводит свои послания к отцу, написанные во время путешествия по Средиземноморью и Ближнему Востоку; например, пассаж из романа, в котором дается изображение пира у турецкого паши (см.: Disraeli 1832: 310–317), полностью совпадает с соответствующим письмом Дизраэли к отцу от 25 октября 1830 года (см.: Monypenny, Buckle 1968/I: 163–165). Но где пролегает граница между автобиографизмом романа и художественным вымыслом в нем? По мнению Шварца, Дизраэли «создал образ, у которого внешние обстоятельства, относящиеся к положению героя в обществе, и биография отличаются от его собственных, но субъективная жизнь персонажа точно отражает жизнь самого писателя» (Schwarz 1979: 33). Однако в «субъективном мире» Контарини заметное место принадлежит театру. В своем детском воображении он видит себя актером; в отрочестве путешествует по стране с бродячими артистами (см.: Disraeli 1832: 63–78); в Испании, будучи уже взрослым человеком, он встречает подобную труппу. Биографически Дизраэли никогда не имел никакого отношения к театру такого рода, и этот повторяющийся мотив следует возвести к чисто литературному влиянию гётевского романа «Годы учения Вильгельма Мейстера». К тому же источнику — недаром в «Контарини Флеминге» упоминается немецкая литературная школа (см.: Ibid.: 153) — восходит и романтический антураж, окружающий любовь Контарини к Алкесте, своей мистической загадочностью и трагической предопределенностью напоминающий сюжетную линию Миньоны у Гёте.

Когда Винтер внушает Контарини мысль о том, что «всякий человек — от гончара до поэта — создан для того, чтобы творить», можно подумать, будто он читал соответствующие рассуждения Тёйфельсдрёка в карлейлевском «Sartor Resartus», в которых труд объявляется средоточием смысла жизни, а его высшей формой признаётся труд творческий (см.: Carlyle 1858: 120, 139–140). Представления Контарини о двойном назначении поэта — не только творца прекрасного, но и участника «политического обновления страны» — соприкасаются с «религиозным радикализмом» Тёйфельсдрёка в том смысле, что последний, «перекроенный портной», решает в конце повествования искать практические средства для переустройства общества.

Безусловно, ни Винтер, ни Контарини, равно как и их творец, не были знакомы с «Sartor Resartus», поскольку рукопись произведения Карлейля находилась в это время у Меррея и была отвергнута им как раз перед тем, как издатель согласился публиковать «Контарини Флеминга» [59]. Дизраэли и Карлейль работали над указанными произведениями почти одновременно, и неудивительно, что в том и другом фиксируется как общее для обоих писателей влияние Гёте, так и наметившееся на рубеже 1820–1830-х годов изменение концепции английского романтизма, в которой всё большее значение придавалось общественной функции поэта. Поэтому колебания Контарини между политикой и искусством следует рассматривать в двух планах: как проявление автобиографизма в романе — Дизраэли еще окончательно не выбрал свой жизненный путь — и как результат воздействия чисто литературных факторов.

Как отмечает Шварц, поводырем Контарини в различных обстоятельствах, с которыми он сталкивается, является индивидуальный опыт, основанный на эмоциональной природе героя. Во время своей первой встречи с Контарини-мальчиком Винтер дает ему совет: «Никогда не извиняйся за проявление чувств. Помни: извиняясь за это, ты извиняешься за истину» (Disraeli 1832: 52). Контарини следует наставлению Винтера. Когда его индивидуальный опыт, продиктованный увлечением Христианой Норберг, требует реализации в творчестве, он пишет роман; когда опыт подобного рода подсказывает ему необходимость отказа от деятельности «практического человека», он прекращает блестяще начатую карьеру; когда после гибели Алкесты у него возникает непреодолимое «желание писать», он отдается творчеству. Шварц замечает по этому поводу: «Посредством образа Контарини Дизраэли вновь подтверждает воззрение романтиков, согласно которому главный источник знаний заключен в индивидуальном опыте, а истина находится не в окружающем мире, но в нас самих» (Schwarz 1979: 41). Именно о таком типично романтическом подходе к индивидуальному опыту говорит Контарини, начиная свою «психологическую автобиографию»:

Я желаю написать книгу, которая от начала и до конца будет истиной: произведение, в котором страсть, мысль, действие и даже стиль будут порождены опытом моего собственного чувства, работой моего собственного интеллекта, моим собственным наблюдением за произошедшим, собственным анализом выразительного таланта.