Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Роковой вестью становится для Джебэстера сообщение о предстоящем браке Алроя и Ширин. Наставник предупреждает своего ученика: «<���…> эта Далила может отрезать твои мистические кудри» (Ibid.: 166). Хонейн, который, будучи «человеком практическим», пользуется большим доверием Алроя и содействует его браку с Ширин, успокаивает правителя:

«Старая история, священнослужитель против царя <���…>. Мой благочестивый брат желает возвратить вас к теократии и боится, что если он будет возносить молитвы в Багдаде, а не на горе Сион, то, вероятно, окажется во главе менее значительной общины, нежели та, которая платит всеобщий десятинный налог <���…>».

Однако за мрачными предупреждениями Джебэстера следуют зловещие знаки: появление кроваво-красного метеора в небе; внезапный истошный вопль в царском саду, смысл которого первосвященник приравнивает к значению надписи, проступившей на стене дворца Валтасара (см.: Ibid.: 168; ср.: Дан. 5: 25–28); землетрясение и исчезновение скипетра Соломона (см.: Disraeli 1846: 219); неоднократное появление призрака Джебэстера после его смерти (см.: Ibid.: 218, 225).

Гибели Джебэстера предшествует заговор против Алроя, в котором первосвященник принимает участие. Заговор терпит неудачу, и Джебэстер оказывается в темнице. Но Алрой даже не помышляет о казни своего наставника. Втайне от Алроя Джебэстера умертвляют Ширин и Хонейн, заклятые враги первосвященника. Об этом Алрой узнаёт накануне решающей битвы со своим мусульманским противником. Потрясенный известием, Алрой, тем не менее, остается верен Ширин, ибо страсть к этой женщине берет верх над его рассудком (см.: Ibid.: 225). Между тем военный успех изменяет Алрою. Он пленен, и в Багдаде его ждут пытки и ужасная смерть. «Практический человек» Хонейн, не утративший своего влияния и при новом правителе, предлагает Алрою соглашение с мусульманским владыкой: Алрой должен отречься от своей веры, поклониться исламским пророкам и признать, что завоевал Ширин колдовскими чарами (см.: Ibid.: 244–245). Алрой с презрением отвергает предложение Хонейна и, хотя в последние минуты своей жизни он внезапно осознаёт, что Ширин ему не верна, принимает казнь без малейшего содрогания.

Подход современных нам исследователей к рассмотрению «Алроя» неоднозначен. Роберт Блейк называет это произведение, «вероятно, наиболее нечитабельным из <���…> романтических романов Дизраэли», отказываясь видеть в нем какие-либо достоинства (Blake 1966b: 108). Ричард Левин осторожно замечает:

<���…> не будучи впечатляющим произведением, по разнообразию выдвигаемых концепций «Алрой» показателен в плане дальнейшей творческой эволюции Дизраэли в романах периода «Молодой Англии» и, особенно, в «Танкреде».

Даниел Шварц и Майкл Флавин настаивают на влиянии «Алроя» на развитие писательского таланта Дизраэли. Шварц пишет на этот счет:

«Алрой» является в высшей степени героической фантазией Дизраэли. Он обращается к фигуре Алроя, еврейского правителя, жившего в XII веке, и вокруг нее выстраивает роман о еврейских завоеваниях и еврейской державе. Дизраэли обнаружил в средневековом мире, где обитает Алрой, подходящую модель для реализации некоторых собственных представлений о добре и зле. Он увидел, что в этом мире подчеркнута значимость воображения, чувства и традиции, почитаема общественная и политическая иерархия, а также живая духовность. «Алрой» предвосхищает тяготение Дизраэли к средневековой тематике в период «Молодой Англии». Книга о расцвете средневекового еврейства во времена правления Алроя позволила писателю выразить свои оппозиционные взгляды на рационализм и утилитаризм.

Майкл Флавин, который в своем подходе к трактовке «Алроя» занимает, в общем, ту же позицию, что и Шварц, тем не менее относит этот роман Дизраэли к образчикам «исторической художественной прозы» и утверждает, что в данном случае «Алрой — это не возрожденная историческая личность, а типичный дизраэлевский персонаж, помещенный в рамки исторического полотна» (Flavin 2005: 31).

Мысль Шварца и Флавина о связи «Алроя» с творчеством Дизраэли как таковая не вызывает возражений, а вот ее разработка этими исследователями требует обсуждения. Прежде всего, в аргументации Шварца и Флавина удивляет отсутствие каких-либо указаний на литературную жизнь Англии на рубеже 1820–1830-х годов. Разве «значимость воображения, чувства и традиции», уважение к «общественной и политической иерархии, а также живая духовность» не прослеживаются, скажем, в карлейлевском «Sartor Resartus»? Другое дело, что эти аспекты английской романтической эстетики перенесены в «Алрое» на средневековую еврейскую общину, якобы выдвинувшую из своих рядов «царя в пленении». Вот это как раз и требует пояснений. Однако ни Шварц, ни Флавин их не дают.

Если Вальтер Скотт, прибегая к художественному вымыслу в своих исторических романах, например в «Айвенго» («Ivanhoe»; 1819), действие которого разворачивается, как и действие «Алроя», в XII веке, и затрагивает еврейскую тематику, наряду с фольклором «пользовался материалом археологии, и биографии, и всех подсобных исторических дисциплин» (Реизов 1965: 491), то что же питало воображение Дизраэли, когда он писал о «расцвете средневекового еврейства во времена правления Алроя»? У Шварца читаем:

Дизраэли хотел утвердить подлинность своего необыкновенного повествования. Поэтому он ввел в качестве издателя-комментатора образ еврейского историка и ученого. Впрочем, Дизраэли наверняка понимал: мало кто из читателей обнаружит, что он, автор, допускал вольности в отношении легенды об Алрое и фактически имел представление лишь о разрозненных обрывках каббалистической традиции. Интересно, не является ли образ комментатора в некотором роде нарочитой насмешкой над теми читателями, которые относятся к комментариям <���…> слишком серьезно и принимают за чистую монету то, что нередко по сути своей является простой тарабарщиной? Разве не чувствуется оттенок иронии с каменным лицом в таких строках из предисловия к изданию 1845 года: «Что до сверхъестественных деталей в этом романтическом романе, они заимствованы из „Каббалы“ и достоверны»? Дизраэли, судя по всему, знал, что при наличии множества противоречивых источников нельзя быть точным ни в отношении легенды об Алрое, ни в том, что касается каббалистической традиции.

Вполне очевидно, что «разрозненные обрывки» сведений о «каббалистической традиции» и легенде об Алрое не могли служить фундаментом для создания «исторического полотна» о жизни еврейской общины на Ближнем Востоке в XII веке, тем более что в романе, сюжет которого строится не вокруг конкретного события, как у Скотта (см.: Реизов 1965: 367), а вокруг превратностей судьбы главного героя, отсутствуют картины «расцвета средневекового еврейства», которые следовало бы принять за достоверное историческое повествование. Поэтому необоснованным представляется тезис Флавина о том, что в «Алрое» Дизраэли преуспел на поприще исторической беллетристики (хоть он и стремился усвоить ее внешние формы). «Алрой» — плод художественного вымысла писателя, или, по терминологии Шварца, «героическая фантазия», главное действующее лицо которой, как справедливо отмечает Флавин, является «типичным дизраэлевским персонажем».